Перл С. Бак – Гордое сердце (страница 2)

– Я их уже наметала, – ответила Сьюзан.

Запустив швейную машинку, она прострочила шлейф, а затем примерила юбку.

– С чувством стиля у тебя очень хорошо, – неохотно заметила мать. – И работаешь так быстро, что, казалось бы, должна ошибаться на каждом шагу, – но нет, не ошибаешься. Не понимаю, как тебе это удается!

– Я пальцами чувствую, верно выходит или нет, – ответила Сьюзан.

Она знала это необъяснимое чувство, когда то, что выходит из рук, в точности соответствует замыслу. Такое случалось в самых разных занятиях, чаще всего во время лепки. Но «верным» бывал и простроченный шов, и испеченный пирог, и букет в вазе. Сьюзан заранее знала, каким все должно быть, как должно выглядеть: в голове у нее уже была картинка – и пальцы, послушные и умелые рабы, воплощали ее видение в жизнь.

– Уж собственное-то свадебное платье я сумею сшить как следует! – с улыбкой добавила она.

Платье можно было купить или заказать. «Купи себе все, что захочешь, Сьюзан, – сказал отец и выдал ей сотню долларов. – Это цена по меньшей мере двадцати стихотворений. Господи, как дешева нынче поэзия! Я рад, что твой молодой человек бросил стихи и занялся недвижимостью».

Отец преподавал литературу в колледже их городка; тут же, в кампусе при колледже, они и жили. Настоящим своим делом считал поэзию, хоть так никого и не смог в этом убедить. Однако деньги, вырученные за стихи, отец не желал тратить на то, что называл «хлебом с маслом».

Сьюзан с благодарностью приняла сто долларов и обошла все магазины, внимательно разглядывая свадебные платья. Чем дольше смотрела, тем лучше понимала, каким должно быть ее собственное, – не похожее ни на одно из них. Платье придется сшить самой. Так что Сьюзан купила несколько ярдов тяжелого атласа, почти белого, но не совсем – оттенка слоновой кости. Ей нужна была белизна, только не холодная, снежная, а теплая. Десять долларов заплатила за очень тонкие кружева и еще десять – за облако тюля.

– Выкройка вам не нужна? – спросила продавщица.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Начав кроить, она, можно сказать, забыла, что шьет себе свадебное платье. Даже о Марке забыла – полностью погрузилась в свое дело. Так бывало всегда, когда Сьюзан что-то делала своими руками: ее увлекал процесс, и душу наполняла гармония.

Сейчас она приложила материал к своему сильному молодому телу.

– Должна признать, выглядит изумительно! – сказала мать и вздохнула.

– Устала? – быстро спросила Сьюзан, услышав вздох.

– Нет, – ответила мать и поджала губы. Под низким потолком швейной комнаты становилось жарко; мать сдвинула на лоб очки и утерла круглое увядшее лицо белым передником.

В молчаливой работе, в гармонии внутри себя Сьюзан ощутила какой-то диссонанс. Словно в оконное стекло с жужжанием билась оса. Сьюзан подняла голову. Ее сестра Мэри медленно, старательно играла «Утешение» Мендельсона – и там, где у Мендельсона мелодия шла к кульминации, каждый раз ее сглаживала. Сьюзан поколебалась, прислушалась опять. Новый повтор – снова кульминация прозвучала плоско и безжизненно, и эта ошибка откликнулась у нее в ушах настоящей болью. Сьюзан положила атлас и быстрым шагом пошла к двери.

– Что ты… – начала мать, но Сьюзан ничего не стала объяснять. Надо остановить Мэри, пока она снова не добралась до кульминации! Полная почти физического ужаса, Сьюзан торопливо открыла дверь в гостиную.

– Мэри! – мягко начала она. Со своей сестрой, на пять лет моложе, Сьюзан всегда держалась мягко.

Мэри за роялем молча, вопросительно повернула к сестре смуглое личико. Аккуратные тонкие руки застыли на клавишах.

– Милая, ты… можно я тебе покажу? – Сьюзан мягко подвинула Мэри, села на скамью с ней рядом и негромко проиграла мелодию от начала до конца. – Вот так, а потом так, слышишь? Как будто говорит: «Не грусти, не надо больше печалиться – вспомни, о, вспомни ту радость, что была у нас!» – это же мажор, а не минор. Вот так! – Повторила опять, с облегчением от того, что своими руками стирает боль от фальшивой ноты. И еще раз – уже громко и торжествующе, забыв о Мэри, полностью захваченная собственной игрой.

– Я никогда так не смогу, – донесся до нее голос Мэри. Еле слышный, почти испуганный.

– Разумеется, сможешь! – весело ответила Сьюзан и встала со скамьи. – Попробуешь еще раз? Я тебе покажу…

Но тут же ощутила ее настроение. В конце концов, самой Сьюзан уже двадцать, а Мэри всего пятнадцать.

– Нет-нет, конечно, тебе лучше поработать самой. Все получится, вот увидишь! Ты играешь лучше и лучше с каждым днем! – заговорила она, спеша успокоить и приободрить сестру. Сьюзан хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

– Пожалуй, на сегодня хватит с меня рояля, – сказала Мэри и, крепко сжав маленький алый рот, закрыла ноты.

– Хорошо, милая, – с улыбкой ответила Сьюзан. – А я побегу шить дальше. Не хочешь посмотреть на мое платье?

– Потом, – ответила Мэри.

Она не смотрела на Сьюзан – и не улыбнулась в ответ. Обеими руками откинула за спину прямые черные волосы и медленно пошла прочь.

Сьюзан вернулась в швейную и снова взялась за атлас.

– Что там такое? – спросила мать.

– Мэри неверно играла, – объяснила Сьюзан.

Мать промолчала. Жаркий воздух под низкой крышей, казалось, волной струился вверх.

– Понимаю, ты не хотела ничего дурного, – сказала наконец мать, – но Мэри сейчас очень чувствительна – такой уж у нее возраст. На твоем месте я бы не стала ее ни в чем поправлять.

– Да нет, я не поправляла! – торопливо возразила Сьюзан. – Терпеть не могу делать замечания. Просто она так фальшивила, что слушать было невозможно! У меня от такого мурашки по коже. Ладони потеют, и пересыхает во рту. Глупо, но так и есть.

– Значит, уйди куда-нибудь, чтобы ее не слышать, – ответила мать. И, немного помолчав, добавила: – Ты, Сьюзан, иногда слишком уж бесцеремонна. Тебе стоит следить за собой.

Сьюзан промолчала, чувствуя в голосе матери упрек. Она нередко ощущала, как что-то встает между нею и другими – какой-то тусклый, неопределимый туман, которого Сьюзан не желала замечать. И знала: если не отвечать, не пускаться в объяснения, если позволить жизни бежать своим чередом – туман уйдет. Туда и дорога. Ей нужно счастье – и вокруг, и в ней самой; она не смогла бы дышать туманом.

– Может быть, мне пойти приготовить соус? – спросила она.

– Хорошо, если хочешь, – ответила мать. И добавила: – Не понимаю, как тебе все удается, но ты и соус для жаркого делаешь лучше меня.

Сьюзан наклонилась поцеловать мать.

– Что за глупости! – весело сказала она.

Но мать не улыбнулась в ответ. Сьюзан часто жалела, что мама как будто совсем не умеет улыбаться. К чему эта хмурая мина, когда все хорошо? Слишком легко сгущался туман между матерью и ею. «Но когда выйду замуж, – думала Сьюзан, спустившись на кухню и завязывая передник, – между нами с Марком никаких туманов не будет!» Она любила родной дом – но еще больше, уже сейчас, любила будущий дом, который обустроит для Марка. Своими руками. Только свой.

«Как же я хочу замуж!» – с жаром мысленно повторила она.

Она полулежала в объятиях Марка, омытая лунным светом, в тени старого дуба у порога. Здесь они расстелили коврик и вместе смотрели, как в конце улицы всходит луна.

В доме светились все окна. Мать была на кухне, отец в общей комнате проверял студенческие работы. Даже отсюда было слышно, как он восклицает снова и снова: «О боже! О боже мой!» Сьюзан представляла, как он откидывается на спинку кресла, зажмуривается, застывает так на несколько секунд – и вновь возвращается к работе, мучимый неутолимым стремлением к совершенству. Мэри в гостиной снова сидела за роялем. Сьюзан села и с волнением прислушалась.

– О, слава богу! – со смехом воскликнула она.

– Аминь, но ты о чем? – откликнулся Марк.

– На этот раз Мэри сыграла верно, – объяснила Сьюзан.

Марк все равно не понял, но и бог с ним. Мэри играла медленно, старательно, неловкими пальцами, но теперь как надо – и Сьюзан снова откинулась на траву, наслаждаясь облегчением, не имевшим ничего общего с Марком. Какое же счастье, когда все верно! Когда видишь предмет – какой бы то ни было, – воспроизводишь его точными, простыми, уверенными штрихами и за внешним подобием открывается бесконечная глубина, озаряющая весь мир.

Марк не ответил. Молча смотрел на нее, и ясно было, что не понимал, о чем речь. А Сьюзан не могла ему объяснить: этот инстинкт, который она не умела облечь в слова, не имел ничего общего с Марком – так что пришлось поскорее заговорить о чем-нибудь другом.

– Платье у меня уже наполовину готово! – прошептала она.

– Чудо мое! – ответил он. – Ты необыкновенная! Не знаю ни одной другой девушки в городе, которая бы решилась сама сшить себе свадебное платье!

– Просто люблю что-то делать руками, – объяснила она.

– Но у тебя все так хорошо получается! – ответил он, и в голосе его Сьюзан послышалась тревога. – И играешь на рояле, и поешь, и шьешь, и готовишь, и лепишь… – Помолчав, он добавил смиренно: – Ты и вправду слишком хороша для меня.

Это его смирение Сьюзан терпеть не могла. В нем было даже что-то отталкивающее. Как выходить за человека, который рядом с тобой чувствует себя ничтожеством? Пришлось снова перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Я хочу вылепить твою голову, Марк, – сказала она. – У тебя очень красивая голова. Дай-ка взглянуть!