Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 15)
Кроме того, брат с ранних лет посвящен в мудрость Великого Учителя, которая гласит: «Первая обязанность мужчины – во всем следовать воле родителей». Узнав о намерениях сына, отец наверняка ему откажет. Таким образом, ко мне ненадолго вернулось утраченное спокойствие.
Однако сегодня мои мысли подобны стремительному потоку, несущему свои воды по бесплодной земле.
Мой муж – вот кто силою своей любви заставляет меня усомниться в мудрости старинных обычаев. Я нахожусь в растерянности. Вчера вечером он говорил странные вещи. Вот как все было.
Мы сидели на маленькой кирпичной террасе, которую он пристроил с южной стороны дома. Слуги удалились по своим делам. Наш сын спал наверху в бамбуковой кроватке. Я сидела на фарфоровой садовой скамье чуть поодаль от моего господина, как и подобает. Сам он растянулся в плетеном шезлонге.
Вместе мы наблюдали за полной луной, мерцающей в вышине. Подул ночной ветерок, и по небу со скоростью больших белоснежных птиц пронеслась вереница облаков, которые то скрывали, то вновь обнажали чарующий лик луны. Стремительный их бег создавал иллюзию, будто сама луна кружит над деревьями. В ночном воздухе витал запах дождя. От всей этой красоты и покоя сердце мое наполнилось восторгом. Внезапно я осознала, что вполне довольна своей судьбой. Подняв глаза, я увидела, что муж наблюдает за мной. Робкий и ни с чем не сравнимый трепет счастья охватил меня.
– Какая луна! – сказал он наконец, и его голос дрожал от радости. – Не хочешь сыграть на своей древней арфе, Гуйлань?
– По словам старинных мастеров, которые ее создали, у арфы есть семь табу и шесть вещей, которых она не терпит, – сказала я, желая его поддразнить. – Она не подает голоса во время траура, в присутствии праздничных инструментов, когда музыкант несчастен или недостоин, если давно не зажигались благовония, а также в присутствии равнодушного слушателя. Если арфа не запоет сегодня вечером, мой господин, то по какой причине из этих шести?
Однако он со всей серьезностью ответил:
– Помню, однажды арфа отказалась подать голос в моем присутствии: я был тем равнодушным слушателем. Но теперь?.. Нет, душа моя. Пусть твои пальцы сыграют песни о любви, песни старых поэтов.
Тогда я поднялась за арфой, положила ее на маленький каменный столик подле мужа и тронула струны, размышляя, что ему сыграть. Наконец я запела:
Печальный напев звучал в струнах еще долго после того, как мои пальцы перестали их касаться: «Одна-одна-одна…» Ветер подхватил эхо, и внезапно весь сад наполнился тоскливыми звуками, которые странным образом отозвались во мне и пробудили печальные воспоминания о маме, дремавшие весь последний час. Я осторожно накрыла струны ладонью, чтобы заглушить их стенание.
– Сегодня, господин, арфа недовольна из-за меня. Мне грустно, и она плачет вместе со мной.
Он приблизился и взял меня за руку.
– Отчего ты грустишь?
– Дело в моей матери, – тихо сказала я, на мгновение преклонив голову к его плечу. – Она страдает из-за моего брата, и ее страдание передается мне через арфу. Я чувствую, сегодня мама неспокойна. Она тревожится в ожидании его приезда. У нее никого не осталось, кроме сына. С отцом их уже давно ничто не связывает, а я отныне принадлежу к другой семье – вашей.
Вначале супруг мой ничего не ответил. Вынув из кармана иностранный табак, он закурил, а потом спокойно произнес:
– Готовься к худшему. Нужно смотреть правде в глаза. Вероятно, он не станет повиноваться матери.
Я встревожилась.
– Почему вы так думаете?
– А у тебя есть основания считать иначе? – спросил он, выпуская изо рта клубы сигаретного дыма.
Я отстранилась.
– Нет, не спрашивайте меня. Я не знаю… Я не сильна в рассуждениях! Единственный довод, который приходит мне на ум: его с детства учили, что послушание родителям лежит в основе государства, и сыновний долг…
– Старые устои рушатся… вернее, уже рухнули, – перебил меня супруг с многозначительным взглядом. – В настоящее время необходимы более веские доводы.
Вначале я отнеслась к его словам с некоторым сомнением, а затем вспомнила свою тайную усладу – то, о чем никогда не говорила вслух.
– Но ведь иностранки так уродливы, – прошептала я сокровенную мысль. – Как мужчина нашей расы может искать среди них жену? У западных мужчин нет другого выбора, и они…
Я умолкла: мне было стыдно говорить так о других мужчинах при супруге. И тем не менее как могли они желать женщин, подобных той, в чьем доме мы побывали до рождения сына? Эти светлые пустые глаза, эти выцветшие волосы, эти грубые ладони и ступни… Я хорошо знаю своего брата! Разве он не сын моего отца? Разве мой отец больше всего на свете не ценит в женщинах красоту?
Муж коротко рассмеялся.
– Ах! Не все китаянки красивы, и не все иностранки уродливы! Насколько я слышал, дочь Ли, с которой помолвлен твой брат, далеко не красавица. В чайных поговаривают, что у нее слишком широкий рот, а губы изогнуты книзу, как рисовый серп…
– Как смеют эти бездельники рассуждать о подобном? – возмутилась я. – Она порядочная девушка из знатной семьи!
Он пожал плечами.
– Я лишь повторяю то, что услышал. И твой брат наверняка слышал то же самое. Возможно, именно из-за этих сплетен он так быстро увлекся другой женщиной.
Какое-то время мы молчали.
– К слову, об иностранках… – наконец задумчиво произнес муж. – Некоторые из них прекрасны, словно звезды! У них ясный взгляд, раскованные тела…
Я в изумлении посмотрела на него.
– Прекрасные обнаженные руки… – продолжал он, словно не замечая меня. – В них нет ни капли нарочитой скромности наших женщин. Они свободны, как солнце и ветер; смеясь и танцуя, они вырывают сердце мужчины и пропускают его сквозь пальцы, как солнечный свет, чтобы затем растоптать его.
На миг у меня пресеклось дыхание. О ком говорил мой муж? Какая иностранка научила его так думать? Внезапно во мне поднялась горькая обида.
– Вы… у вас… – Я запнулась.
Он покачал головой и тихо рассмеялся.
– О, женщины! Нет, никто не топтал мое сердце. Я хранил его до тех пор, пока… – Нотка нежности, прозвучавшая в его голосе, отозвалась в моем сердце, и я почувствовала облегчение.
– Вам приходилось нелегко? – прошептала я.
– Да, порой. Мы, китайцы, всегда стояли особняком. Наши женщины сдержанные и неприступные, они ничем не выдают своих чувств. А для молодого человека вроде твоего брата иностранки, с их прекрасной, по-лебединому белоснежной кожей, предлагающие в танце свои изящные тела…
– Довольно, господин, – с достоинством промолвила я. – Это мужские разговоры, не предназначенные для моих ушей. Неужели эти люди в самом деле такие грубые и дикие, как следует из ваших слов?
– Нет, – медленно ответил он. – Отчасти причина кроется в том, что их нация еще молода, а молодость не ищет утонченных наслаждений. Твой брат тоже молод. Ты должна помнить об этом, даже если тебе неприятно слышать, что у его невесты губы изогнуты, как рисовый серп.
Одарив меня очередной улыбкой, он вновь погрузился в созерцание луны.
Мой муж мудрый человек. Я не могу легкомысленно отмахнуться от его слов. Из всего им сказанного я начинаю понимать, что в обнаженной плоти иностранок есть какое-то неуловимое очарование. Слушая его, я ощущаю смутную тревогу. На память приходят сияющие глаза и смех моего отца и его любимой наложницы. Я содрогаюсь от подобных мыслей – и все же не могу их отогнать.
Конечно, размышляла я, мой брат мужчина. К тому же его затянувшееся молчание – дурной знак. Еще с детства он использовал молчание как способ настоять на своем. По рассказам Ван Да Ма, стоило маме что-либо ему запретить, как он замыкался в себе и еще сильнее упорствовал в своем желании.
В конце концов я со вздохом убрала арфу в лакированный футляр. Луна полностью скрылась за облаками, стал накрапывать дождик. Атмосфера вечера изменилась, и мы зашли в дом.
В ту ночь я почти не спала.
12
Сегодня с рассвета небо затянуто серой пеленой. Воздух еще тяжел от недавней жары и насыщен влагой. Ребенок капризничает, хотя никаких симптомов болезни я не нахожу.
Слуга, посланный в дом моей матери, принес известие о возвращении отца. Полагаю, Ван Да Ма взяла на себя смелость написать ему через городского писаря, который сидит у храмовых ворот, и смиренно просила приехать. Силы моей матери были на исходе, она целыми сутками не выходила из комнаты и ничего не ела. Получив письмо, отец на два дня вернулся домой.
Он еще не видел внука, поэтому я нарядила сына в красное и отправилась с визитом.
Я нашла отца во Дворе золотых рыбок. В последнее время он сильно располнел и теперь, разморенный жарой, сидел возле пруда в одной нижней рубашке и летних шелковых брюках, бледный, как вода под ивами. На коленях он держал одного из своих отпрысков, празднично одетого по случаю возвращения главы семейства. Рядом стояла Вторая жена и обмахивала его веером; от непривычных усилий по щекам ее катился пот.
Когда я вошла во двор, отец хлопнул в ладоши и воскликнул:
– Так-так! А вот и наша мать с сыном!
Сняв ребенка с коленей, он поманил моего сына к себе, подбадривая его ласковым голосом и улыбками. Я низко поклонилась, и он кивнул в ответ, по-прежнему не сводя глаз с внука. Тогда я сложила ручки ребенка вместе и велела ему исполнить поклон. Отец очень обрадовался.