Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 14)

Такое безразличие меня встревожило. Мама всегда отличалась самообладанием, уверенностью, выдержкой. Теперь я увидела, что она слишком много времени проводит в одиночестве, и упрекнула себя за чрезмерную любовь к сыну и мужу, всецело завладевшую мной. С моего последнего визита прошло уже много времени. Как ее приободрить и немного утешить? Я поставила сына на пухлые ножки, соединила его ладони вместе и, велев поклониться, шепнула:

– Скажи: почтенная госпожа.

– Пе-чте, – пролепетал он, глядя на нее без улыбки.

Матушка не видела внука с тех пор, как ему исполнилось три месяца, а ты, сестра, и сама знаешь, какой он хорошенький. Кто перед ним устоит? Мама несколько мгновений глядела на него, затем поднялась, подошла к позолоченному шкафчику и достала красную лакированную шкатулку. Внутри оказались маленькие лепешки, посыпанные кунжутом. Она вручила их ребенку, и тот заливисто рассмеялся. Мать наградила его слабой улыбкой.

– Кушай, мой маленький стручок лотоса! Кушай, мой пирожочек!

Видя, что она немного отвлеклась, я подняла с пола книгу, затем наполнила из чайника чашку и поднесла ее двумя руками.

Матушка попросила меня сесть; ребенок играл на полу, а мы наблюдали за ним. Я не решалась заговорить первой, не зная, захочет ли она поднимать вопрос о моем брате. Мама начала издалека:

– Итак, теперь у тебя есть сын, дочь моя.

Я вспомнила тот вечер, когда поведала ей о своих горестях. Теперь для меня настали радостные времена.

– Да, матушка. – Я улыбнулась.

– Ты счастлива? – спросила она, не сводя глаз с ребенка.

– Мой господин бесконечно милостив ко мне, своей смиренной жене, – ответила я.

– Ребенок зачат и рожден в согласии, – сказала она, задумчиво глядя на моего сына. – Он совершенен во всем, на что ни посмотри. В нем все прекрасно, большего и желать нельзя. Ах… – Она беспокойно повела плечами. – Твой брат был таким же в детстве! Лучше бы он умер тогда и остался в моей памяти прекрасным и послушным сыном!

Я поняла, что ей хочется поговорить о моем брате, однако медлила, стараясь уловить направление ее мыслей. Через некоторое время она подняла глаза и вновь обратилась ко мне:

– Ты получила мое письмо?

– Ваше письмо сегодня утром доставила служанка, – с поклоном ответила я.

Мама в очередной раз вздохнула, затем подошла к письменному столу и извлекла из выдвижного ящика еще одно письмо. Я стоя ждала, пока она вернется к своему креслу. Наконец мать вручила мне конверт.

– Вот, прочти.

Я взяла письмо в руки. Оно было от приятеля моего брата по фамилии Чжу, с которым они вместе уехали из Пекина в Америку. По просьбе моего брата – говорилось в письме – он, Чжу Гуодин, сообщает достопочтенным старейшинам, что их сын обручился по западному обычаю с дочерью одного из университетских преподавателей. Он выражает родителям сыновнее почтение и просит их разорвать помолвку с дочерью семейства Ли, одна мысль о которой всегда делала его несчастным. Признавая высшую добродетель своих родителей и их бесконечную доброту по отношению к нему, недостойному сыну, он тем не менее ясно дает понять, что не может жениться на той, с кем был обручен по китайскому обычаю. Времена изменились, и он как современный человек намерен вступить в современный, независимый и свободный брак.

Письмо заканчивалось официальными выражениями сыновней почтительности и смирения, которые, однако, не помешали моему брату открыто заявить о своем желании. Он попросил друга выступить в роли посредника, чтобы избегнуть прямой конфронтации с родителями и таким образом избавить их и себя от неловкости. В моем сердце вспыхнуло негодование. Дочитав письмо, я сложила его и молча протянула матери.

– Он помешался умом, – сказала она. – Я отправила ему электрическое письмо и велела немедленно возвращаться.

Только тут я поняла, насколько велико ее беспокойство. Мама принадлежит к старому поколению китайцев. Когда на улицах нашего древнего и прекрасного города стали появляться высокие столбы, опутанные проводами, словно ветви деревьев – паутиной, она решительно воспротивилась такому осквернению традиций.

– Наши почтенные предки обходились кистью и чернильницей. Неужели у нас, их недостойных потомков, есть более важные слова, требующие такой срочности?

Узнав, что слова теперь могут передаваться даже под водой, она сказала:

– И что мы хотим сообщить этим варварам? Разве боги проложили между нами океан не для того, чтобы мы жили порознь? Негоже объединять то, что разделено божьей мудростью.

А теперь моя мать сама почувствовала необходимость в спешке!

– Не думала, что когда-нибудь воспользуюсь чужеземными выдумками, – с горечью произнесла она. – Мне бы и не пришлось, останься сын дома. Но, когда имеешь дело с варварами, приходится идти на сделку с самим дьяволом!

Я попыталась ее успокоить.

– Матушка, не переживайте. Брат послушает вас и откажется от безумной затеи насчет иностранки.

Подперев лоб руками, она устало качнула головой. Меня вдруг неприятно поразил ее нездоровый вид! Мать никогда не была полнотелой, а теперь и вовсе истаяла; ее рука, поддерживающая голову, дрожала. Я наклонилась ближе, чтобы как следует ее рассмотреть, и тогда она медленно заговорила.

– Я давно заметила, – начала она слабым усталым голосом, – когда женщине удается проникнуть в сердце мужчины, его глаза обращены внутрь, на нее, и на какое-то время он становится слеп ко всему остальному. – Она сделала паузу, а затем, собрав остатки сил, продолжила: – Твой отец… Разве его не считают достойным человеком? Однако я давно смирилась с тем, что женская красота пробуждает в нем похоть и на время лишает рассудка. Он перестает слышать голос разума. Я потеряла счет его певичкам – в довершение к тем трем дармоедкам, которых он взял в дом в качестве наложниц. И взял бы четвертую, если бы его страсть к этой девице из Пекина не угасла еще до окончания переговоров. Стоит ли при таком отце ждать большей мудрости от сына?

Мама внезапно вскочила на ноги. Ее губы сами собой скривились в презрительной усмешке.

– Мужчины!.. Их сокровенные мысли, как змеи, всегда вьются вокруг женской плоти!

Ее слова повергли меня в ужас. Прежде она никогда не говорила об отце и его наложницах. Передо мной внезапно распахнулись внутренние чертоги ее сердца. Горечь и обида жгли ей душу. Не находя слов утешения, я попробовала представить, как мой возлюбленный муж берет себе вторую жену, – и не смогла. Я помнила только часы нашей любви. Мой взгляд невольно упал на сына, играющего с кунжутными лепешками. Какими словами я могла утешить маму?

И все же мне хотелось высказаться.

– Возможно, иностранка… – робко начала я.

Мать стукнула об пол своей длинной трубкой, которую только что взяла со стола и начала торопливо набивать дрожащими пальцами.

– Не желаю больше о ней слышать, – отрезала она. – Я все сказала и жду от сына повиновения. Пускай он вернется и женится на своей невесте, дочери Ли, дабы произвести наследника. Как только его долг перед предками будет исполнен, пусть берет в наложницы кого пожелает. Можно ли ожидать, что сын проявит себя с лучшей стороны, чем отец? А теперь довольно разговоров. Оставь меня. Я устала и хочу прилечь.

Я не осмелилась возражать. Мама и в самом деле была очень бледна; вся ее фигура поникла, как засохший тростник. Взяв сына на руки, я вышла.

Дома я со слезами на глазах поведала мужу, что мне не удалось облегчить материнское горе. Он ласково погладил меня по голове и посоветовал набраться терпения до приезда брата. Его слова подарили мне утешение и надежду. Однако на следующее утро, когда он ушел на работу, я вновь засомневалась. Образ матери не шел у меня из головы!

В течение долгих лет своей наполненной горестями жизни она лелеяла одну великую надежду – надежду любой добродетельной женщины – на то, что у нее появится внук, который станет ей опорой в старости и позволит исполнить долг перед семьей. А теперь брат поставил свое бездумное желание превыше смысла ее жизни!

Я его пристыжу. Я повторю ему все, что сказала мама. Напомню, что он единственный сын. Неужели он посмеет положить на колени матери внука, рожденного от чужестранки?

11

Мы до сих пор в неведении, сестра! Каждый день я отправляю садовника в дом моей матери, чтобы справиться о ее здоровье и узнать, нет ли каких известий от брата. И каждый раз, вот уже пятнадцать дней, садовник возвращается с тем же ответом:

– Достопочтенная просила передать, что здорова, хотя слуги видят, как она тает на глазах и почти не ест. От молодого господина пока никаких вестей. Потому-то ее душа и разъедает тело. В таком возрасте нелегко противостоять тревогам.

О, почему брат не пишет? Я приготовила для мамы изысканные кушанья, разложила их в лучшие фарфоровые тарелки и отправила через слуг с такими словами:

«Матушка, пожалуйста, съешьте немного мяса. Если не ради удовольствия, то хотя бы потому, что я приготовила его собственноручно».

Говорят, она едва притрагивается к еде – и тут же откладывает палочки. Ее не оставляет тревога. Неужели брат хочет погубить маму своим поведением? Ему прекрасно известно, как она относится к неподобающим западным обычаям. Позор, что он забыл о своем долге!

Я часами размышляю и строю догадки. Как поступит мой брат? Я не сомневалась, что в конце концов он прислушается к матери. Разве не ей он обязан каждой клеточкой своего тела? Неужели у него хватит духу осквернить этот священный дар связью с чужестранкой?