Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 13)

Впрочем, брат мало заботился о внешности. Целиком сосредоточенный на играх, он нетерпеливо отталкивал пальцы рабынь, когда те, желая польстить матери, с восхищением ласкали его гладкие щечки. Порой в своем увлечении игрой и смехом он становился запальчив. Решительный во всем, он не терпел, чтобы ему навязывали чужую волю.

Когда мы играли вместе, я не смела ему перечить. Отчасти потому, что он был мальчиком, и мне, девочке, не пристало идти поперек его воли. Но главным образом я уступала потому, что очень любила его и не могла видеть, как он огорчается.

На самом деле никто не смел перечить моему брату. Слуги и рабы относились к нему с почтением, как к молодому господину, и даже суровая сдержанность нашей матери смягчалась в его присутствии. Я не говорю, что она позволяла ему открыто проявлять непослушание. Просто, как мне думается, ограничивалась теми приказами, которые не шли вразрез с его желаниями. Однажды мама велела рабыне убрать со стола масляный пирог до прихода моего брата: он любил их, но потом ему всегда становилось плохо. И мать боялась, что придется отказать сыну, если он увидит и потребует пирог.

Таким образом, с самого детства жизнь его текла гладко. Мне даже в голову не приходило замечать разницу в обращении с братом и со мной. Я никогда не мечтала быть равной ему. В этом не было необходимости. Я не играла столь важной роли в семье, как он – первенец и наследник нашего отца.

В то время я любила брата больше всех на свете. Помню наши прогулки в саду: я держала его за руку, мы наклонялись над мелкими прудами, высматривая в зеленоватых тенях «нашу с ним» золотую рыбку. Вместе мы собирали разноцветные камешки и возводили сказочные дворы по образцу наших дворов, только совсем крошечные и более замысловатые по планировке. Я считала его мудрейшим из людей, когда он, направляя мою руку, учил меня осторожно водить кистью по начертанным контурам букв в моей первой тетрадке. Стоило брату появиться на женской половине, я следовала за ним по пятам, как щенок, а если он уходил за арку ворот в мужские покои, куда меня не допускали, я терпеливо ждала его возвращения.

Затем ему исполнилось девять лет; его забрали из женских комнат в покои отца, и наша совместная жизнь оборвалась.

О, сколько слез было пролито в те первые дни! Наплакавшись, я засыпала и видела во сне место, где мы навсегда останемся детьми и никто нас не разлучит. Прошло немало времени, прежде чем я перестала тосковать, не находя брата в комнатах. Мать, опасаясь за мое здоровье, в конце концов сказала:

– Доченька, твоя затянувшаяся тоска по брату неприлична. Подобные чувства следует хранить для других родственных связей. Такое горе уместно только в случае смерти родителей твоего мужа. Посему научись чувству меры и сдержанности. Займи себя учебой и вышиванием. Пришло время всерьез подумать о твоем замужестве.

С тех пор я жила с мыслью о предстоящем браке и с возрастом поняла, что моя жизнь и жизнь моего брата никогда не смогут идти бок о бок. Я принадлежала не к его семье, а в первую очередь к семье моего жениха. Поэтому я прислушалась к словам матери и решительно взялась за выполнение своих обязанностей.

Отчетливо помню день, когда брат выразил желание поехать учиться в Пекин. Он пришел к матери, чтобы спросить ее официального позволения. Поскольку он уже получил согласие отца, его визит был лишь проявлением вежливости. Едва ли мама могла запретить то, что разрешил отец. Но брат всегда строго соблюдал внешние формальности.

Он предстал перед матерью в тонком летнем костюме из светло-серого шелка, изящный, словно тростник. На большом пальце у него было нефритовое кольцо. Брату всегда нравились красивые вещи. Он стоял, чуть склонив голову и потупив глаза. Однако со своего места я видела его сверкающий из-под ресниц взгляд.

– Матушка, – начал он, – если позволите, я хотел бы продолжить обучение в Пекинском университете.

Брат, разумеется, знал: будь ее воля, она запретила бы. Мать со своей стороны понимала, что должна дать согласие. Любая другая на ее месте разразилась бы причитаниями и слезами. Она же тихо и твердо ответила:

– Сын мой, ты знаешь, будет так, как говорит твой отец. Я всего лишь твоя мать и не могу идти против его воли. Однако мне есть что сказать. Я не вижу никакой пользы в твоем отъезде. Твои отец и дед получили домашнее образование. Тебя с детства учили выдающиеся умы города. Мы даже пригласили из Сычуаня Мудреца Тана, чтобы он обучал тебя поэзии. Человеку твоего положения не нужна иностранная школа. Отправляясь в чужой город, ты подвергаешь опасности свою жизнь, которая не принадлежит тебе всецело до тех пор, пока ты не подаришь нам сына и таким образом не продолжишь род. Если бы ты сначала женился…

Брат раздраженно повел плечами и закрыл веер, который держал в левой руке, а затем с резким щелчком вновь открыл. Когда он поднял голову, в его глазах пылал огонь неповиновения. Мама подняла руку.

– Помолчи, сын мой. Я не приказываю, а только предупреждаю. Твоя жизнь тебе не принадлежит. Береги себя.

И она кивком отпустила его.

С тех пор я редко видела брата. До моей свадьбы он приезжал домой только два раза, и нам нечего было сказать друг другу. К тому же мы никогда не оставались наедине. Он приходил на женскую половину в основном для того, чтобы выразить почтение матери или попрощаться с нею, и я не могла свободно поговорить с ним в присутствии старших.

Я заметила только, что он стал выше и держался очень прямо. Его лицо утратило юношескую нежность, а фигура – изящество и мягкую детскую грацию, которая в раннем возрасте придавала ему сходство с хорошенькой девушкой. Он рассказывал матери, что в иностранной школе приходится ежедневно выполнять физические упражнения, в результате чего тело растет и становится сильнее. Волосы он стриг по новой моде времен первой революции, и они гладко лежали на его высоко поднятой голове. Я видела, что он красив. Женщины во внутренних покоях вздыхали ему вослед, а толстая вторая жена шептала: «Ах, он похож на своего отца во времена нашей любви!»

Потом брат отправился за океан, и больше я с ним не виделась. Его образ в моем сознании утратил четкость и поблек, размытый неизвестностью.

Сидя в своей комнате с материнским письмом в руках и дожидаясь мужа, я поняла, что брат стал мне чужим человеком, которого я почти совсем не знаю.

Когда в полдень домой вернулся муж, я в слезах подбежала к нему, протягивая письмо.

– Что такое? – удивленно спросил он. – Что случилось?

– Вот, прочтите… Прочтите и судите сами! – воскликнула я и, наблюдая за выражением его лица, разрыдалась пуще прежнего.

– Глупый, глупый мальчишка! – бормотал мой супруг, комкая письмо в руке. – Как он смеет так поступать? Разумеется, немедленно поезжай к своей почтенной матушке. Она, верно, нуждается в утешении.

Через слугу супруг велел рикше поторопиться с обедом, чтобы не терять времени. Едва тот закончил трапезу, я вместе с ребенком и няней села в повозку и попросила возницу бежать как можно быстрее.

Едва переступив порог, я почувствовала, что дом окутан гнетущей тишиной, словно луна – грозовыми тучами. Рабыни, занятые повседневными делами, украдкой бросали друг на друга взгляды и перешептывались, а Ван Да Ма, вернувшаяся вместе со мной, пролила по дороге столько слез, что веки у нее опухли.

Вторая и Третья жены со своими детьми сидели во Дворе плакучих ив. Когда я вошла с сыном, они, даже толком меня не поприветствовав, тут же набросились с вопросами.

– Ах, прекрасное дитя! – воскликнула толстая жена, лаская пухлыми пальцами щечку ребенка и нежно водя носом по его руке. – Ах ты мой сладенький! – Затем она с важным видом обернулась ко мне. – Ты слышала?

Я кивнула.

– Где мама?

– Достопочтенная Первая жена уже три дня сидит в своей спальне и ни с кем не разговаривает. Дважды в день она выходит в общую комнату, чтобы распорядиться по дому, раздать рис и другие припасы, а затем возвращается к себе. Губы у нее сжаты, словно у каменного изваяния. Мы избегаем ее взгляда и не решаемся с ней заговаривать. Никому не известно, о чем она думает.

– Если она что-то скажет, ты передашь нам? – с заискивающей улыбкой спросила Вторая жена. Я тряхнула головой, отказываясь удовлетворить ее любопытство. – Тогда, по крайней мере, оставь нам маленькое сокровище, чтобы мы с ним поиграли, – добавила она, протягивая руки к моему сыну.

– Лучше возьму его к матушке. Он поднимет ей настроение и отвлечет от горестных мыслей.

Я миновала гостиную, Пионовый двор, женскую комнату отдыха и наконец остановилась перед материнскими покоями. Обычно вход туда преграждала только красная атласная занавеска, однако сейчас дверь за ней оказалась заперта. Я легонько постучала по панели ладонью. Никто не ответил. Тогда я стукнула еще раз и позвала:

– Матушка, это я, ваша дочь!

Наконец, словно откуда-то издалека, до меня донесся ее голос:

– Входи, дитя мое.

И я вошла.

В бронзовой урне перед священными писаниями на стене курились благовония. Мать сидела возле черного резного стола и держала в поникшей руке книгу. При моем появлении она подняла голову.

– Ты пришла… Я пыталась читать Книгу перемен, но не нашла на ее страницах ничего утешительного.

Она рассеянно покачала головой. Книга, выскользнув из ее пальцев, упала на пол и осталась лежать там.