Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 12)

Муж крайне этим недоволен. Он ходит по комнате, хмурится и ворчит, что скудоумие рабынь, переедание и пагубная роскошь испортят ребенка. А однажды в сердцах заявил, что лучше ему и вовсе не рождаться. Я испугалась, как бы подобная неблагодарность не разгневала богов, и попросила его замолчать.

– Следует уважать старые обычаи, – сказала я, хотя сердце у меня разрывалось от желания оставить ребенка себе.

Муж теперь ходит мрачнее тучи и хранит молчание. Он больше не говорит со мной о своих родителях и вообще не делится мыслями. Интересно, что у него на уме? Я же стараюсь не загадывать дальше того дня, когда мое маленькое сокровище, услада моих очей появится на свет.

Только послушай, сестра, что сделал мой муж. По-твоему, он поступил дурно? Ох, я и сама не знаю… Остается лишь верить в правильность его решения. Он сказал родителям, что, поскольку у него есть законное право распоряжаться своей женой, справедливо, чтобы его сын тоже принадлежал законным отцу и матери – то есть нам!

Его родители рассердились, однако мы молча стерпели их гнев. По словам мужа, исчерпав все аргументы до последнего, его старый отец беззвучно заплакал. Я огорчилась тому, что сын заставляет отца плакать. Если бы речь шла не о нашем ребенке, а о чем-нибудь другом, мое сердце смягчилось бы. Однако муж сильнее меня и не позволил отцовским слезам себя разжалобить.

Когда мы уехали из дома его предков, я упрекала мужа в нарушении уважаемых традиций прошлого. Теперь, движимая собственным эгоизмом, я не беспокоюсь, что традиция нарушена. Я думаю только о сыне. Он будет моим. Моим! Мне не придется делить его с двадцатью другими людьми: дедушкой, бабушкой, тетками… Я его мать и смогу о нем позаботиться. Буду его купать, одевать и не отпускать от себя ни днем ни ночью.

Теперь мой брак окупился сполна, и я благодарю богов за то, что вышла замуж за современного человека. Он дал мне возможность самой растить своего сына. Целой жизни не хватит, чтобы отплатить за такой подарок.

День за днем я наблюдаю, как желтеет рис на полях. Колосья налились под жарким солнцем и клонятся к земле. Еще немного – и они полностью созреют, готовые к жатве. По словам фермеров, год выдался урожайным. Хорошее время для рождения сына.

Сколько еще дней продлится мечтательное ожидание?

Я больше не задаюсь вопросом, любит меня муж или нет. Когда родится наш сын, мое сердце откроется ему, а его – мне.

Ох, сестра! Он здесь! Мой сын здесь! Наконец-то он лежит у меня на руках, и волосы у него черны как смоль!

Только взгляни на него… Возможно ли, что такое прекрасное существо могло появиться на свет? Какие пухлые ручки с ямочками! А ножки – крепкие, как молодые дубки! Я с любовью осмотрела его тельце: оно сильное и красивое, как у юного бога. Ах, проказник! Он пинается и кричит, требуя грудь, а ведь поел всего час назад. У него громкий голос, не допускающий промедления.

О, мне пришлось нелегко, сестра! Муж с нежностью и тревогой наблюдал, как я хожу туда-сюда перед окном в моей радости и агонии. Спелые колосья срезали и укладывали на землю в большие снопы. Год изобилия… Плодородный год!

Я задыхалась от мучительной боли, и все же меня переполняло ликование при мысли, что моя женственность достигла вершины. Наконец я подарила жизнь своему первенцу! Ох, если бы ты знала, какой он отважный. С какой силой он вышел через врата жизни в мир, с каким могучим криком появился! Он так спешил, что я боялась умереть от боли – и в то же время восхищалась его силой. Мой золотой мальчик!

Моя жизнь принесла свои плоды. Нужно ли говорить, какая радость меня переполняет? К чему скрывать это от тебя, сестра, ведь я столько раз обнажала перед тобой душу. Вот как все было.

Я лежала на кровати вместе с сыном, измученная, но торжествующая. Тут в комнату вошел муж и, приблизившись к изголовью, протянул руки. У меня затрепетало сердце: он хотел совершить старый обычай представления.

И я передала сына на руки отцу с такими словами:

– Дорогой господин, вот ваш первенец. Примите его от своей жены.

Он посмотрел мне в глаза – я с трудом выдержала его пылающий взгляд, – а затем наклонился ближе и промолвил:

– Я возвращаю его тебе. Он принадлежит нам обоим. – Произнесенные тихим голосом слова падали в воздухе, словно серебристые капли. – Я, твой муж, люблю тебя и делю его с тобой.

Ты плачешь, сестра? Ах, знаю… Я тоже! Как иначе вынести столько радости? Посмотри на моего сына! Он смеется!

Часть вторая

10

О, сестра! Мне думалось, теперь, когда сын рядом со мной, я буду обращаться к тебе только со словами радости. Я ликовала, уверенная, что отныне любые печали обойдут меня стороной. Почему до тех пор, пока существуют кровные узы, они постоянно служат источником страданий?

Я с трудом сдерживаю биение сердца. Нет, нет! Дело не в моем сыне. Ему уже девять месяцев, и он растет упитанным, как настоящий Будда. Посмотрела бы ты на него, когда он пытается встать на ножки, – тут и монах рассмеялся бы! С тех пор как мой сын понял, что может ходить, он не желает сидеть на месте. У меня в руках недостаточно силы, чтобы его удержать. У него на уме всегда какая-нибудь шалость, а в глазах пляшут озорные искорки. Муж говорит, что я балую ребенка. Но скажи, разве можно ругать столь прекрасное дитя? Он обезоруживает меня своим упрямством, заставляя смеяться до слез! Ах, нет, дело не в моем сыне!

Я говорю о своем брате, единственном сыне моей матери, который последние три года прожил в Америке. Вот из-за кого обливается кровью материнское сердце – и мое тоже.

Помнишь, я рассказывала, как сильно любила его в детстве? Однако мы не виделись уже несколько лет, и лишь изредка до меня доходили кое-какие вести. Его имя нечасто слетает с матушкиных губ: она так и не забыла, что сын уехал из дома против ее воли, отказавшись жениться на своей нареченной.

И вот он снова лишает маму покоя. Мало того, что мой брат серьезно ослушался ее в прошлом, так теперь еще… Впрочем, суди сама – вот письмо. Вчера его принесла Ван Да Ма, наша старая кормилица, которая прекрасно осведомлена обо всех семейных делах.

Войдя, она поклонилась до земли перед моим сыном, а затем, обливаясь слезами и горестно охая, протянула мне письмо.

Такое поведение могло объясняться только серьезной трагедией. На секунду у меня в груди все оборвалось.

– Мама!.. – воскликнула я.

Вспомнив, с какой слабостью она опиралась на трость во время нашей последней встречи, я внутренне упрекнула себя за то, что после рождения ребенка навестила ее всего дважды, слишком занятая собственным счастьем.

– Дело не в вашей матери, дочь многоуважаемой госпожи, – ответила кормилица с тяжелым вздохом. – Боги продлили ей жизнь, чтобы обрушить на нее новое горе.

– Значит, мой отец?.. – спросила я. Внезапный ужас сменился тревогой.

– Достопочтенный тоже пока не пьет из Желтых источников, – с поклоном ответила Ван Да Ма.

– Кто тогда? – Я взглянула на конверт, который она положила мне на колени.

– Пусть молодая мать августейшего сына прочтет письмо. Там все сказано.

Приказав служанке подать Ван Да Ма чай в другой комнате и поручив ребенка няне, я обратилась к письму. На нем значилось мое имя и имя моей матери в качестве отправителя. Я была заинтригована: раньше она мне никогда не писала.

Когда прошло первое удивление, я разорвала узкий конверт и вынула лист бумаги, на котором были начертаны тонкие, выверенные линии материнской кисти. Торопливо пробежав глазами вступительные фразы, я перешла к сути письма:

«Твой брат, уже много месяцев живущий за границей, пишет мне, что хочет взять в жены иностранку…»

В заключение следовали обычные формальности. Ох, сестра! Даже из этих скудных слов я поняла, что мамино сердце обливается кровью.

– О, жестокий безумный брат! – воскликнула я. – О, злой жестокосердный сын!

Прибежавшие на крики служанки стали меня утешать, напоминая, что гнев может отравить грудное молоко.

Видя, что я не в силах справиться с бурным потоком слез, они сели рядом на полу и принялись громко рыдать вместе со мной, чтобы отвести мой гнев. Наконец, утомленная слезами и поднятым шумом, я попросила их замолчать и послала за Ван Да Ма.

– Дождемся моего мужа, он должен вернуться через час. Я покажу ему письмо и узнаю, что мне делать, а заодно спрошу позволения съездить к маме. Ты же пока подкрепись – съешь рис с мясом.

Она охотно согласилась, и я приказала подать дополнительную порцию свинины, дабы немного отблагодарить Ван Да Ма за то участие, которое она принимала в семейных невзгодах.

Ожидая возвращения мужа у себя в комнате, я размышляла о брате и безуспешно пыталась представить, каким он стал: взрослый мужчина в американском костюме, бесстрашно путешествующий по неизведанным дорогам далекой страны. Возможно, он выучился говорить с тамошними мужчинами и женщинами… Да, несомненно, ведь он полюбил одну из них. Оглядываясь назад, я видела его таким, каким знала лучше всего: ребенком, старшим братом моих детских лет, с которым мы играли у входа во внутренние дворики.

В ту пору он на голову превосходил меня ростом, был порывист в движениях и речах и охоч до веселья. Внешностью брат пошел в маму: тот же овал лица, тонкие прямые губы, проницательные глаза под ясно очерченными бровями. Старшие наложницы завидовали тому, что он превосходил красотой их сыновей. Но разве могло быть иначе? Они простолюдинки, бывшие рабыни с вульгарными толстыми губами и мохнатыми, как собачья шерсть, бровями. Родословная моей матери насчитывала сотню поколений. Ее красота заключалась в правильности линий и сдержанности оттенков, и сын унаследовал от нее эту красоту.