Перл Бак – Гордое сердце (страница 9)

– А мне лес даже нравится, – ответила Сьюзан. – Хотя Марк, кажется, к нему относится так же, как ты.

Она шла знакомой дорогой вместе со своей матерью, но теперь – свободная от нее. Если и возвращалась домой, то по собственной воле.

Войдя в родительский дом, Сьюзан тут же принялась за знакомую работу: помыть посуду, подмести и протереть лестницу.

– Сегодня я еще ни за что не бралась, – бормотала мать. – Хотела сходить в магазин пораньше – ведь сегодня суббота, так что там быстро все расхватают, – а потом подумала: пройдусь-ка лучше до тебя, ведь день нынче такой славный! А теперь, раз уж ты прибираешься внизу, пойду застелю постели.

Она тяжело поднялась на второй этаж, а Сьюзан повязала волосы чистым полотенцем и вихрем пронеслась по комнатам, везде наводя чистоту и порядок. За работой она пела. Какое же это удовольствие! В детстве порой казалось невыносимо скучно делать одно и то же день за днем, да еще когда голова занята совсем другим. Но по-настоящему невыносимой домашняя работа не становилась никогда. Сьюзан радовал труд, радовало что-то менять или создавать новое. Радовало, что под ее руками каждая комната приобретает особый облик и атмосферу.

Она уже заканчивала, когда наверху хлопнула дверь.

– Сьюзан, это ты? – раздался с высоты двух лестничных пролетов громкий голос отца.

– Да, я! – пропела она в ответ.

– Поднимайся сюда! – позвал он.

Сьюзан взбежала по лестнице. Отец, с взлохмаченными волосами, стоял, опираясь на перила, и курил свою старую трубку вишневого дерева.

– Хочу послушать ту вещь Сибелиуса, – сказал он. – Мэри ее играть не умеет и, похоже, никогда не научится. Просто бьет по клавишам. А у меня эта музыка в ушах стоит – не могу выбросить из головы.

Сьюзан с улыбкой села за его старое пианино и открыла ноты «Финляндии»[3]. Отец растянулся на диване и прикрыл глаза рукой.

– Начинай, – приказал он.

И Сьюзан начала играть – с глубоким чувством, самозабвенно, как делала все. Да, в этот миг она забыла обо всем, даже о Марке. Из-под ее пальцев выходила музыкальная структура, исполненная суровой невыразимой боли. Для нее, совсем юной, страдание было еще окружено романтическим ореолом – и каким-то инстинктом, лежащим глубже опыта, она знала, как выразить боль.

На последних аккордах Сьюзан дрожала всем телом. Сыграв последнюю ноту, на секунду застыла, а потом повернулась к отцу.

Он лежал, уронив руку и крепко зажмурившись, стиснув трубку побелевшими губами.

– Папа! – прошептала она.

– Уходи, – пробормотал он. – Не надо! Уходи! Эта музыка… – Из-под черных ресниц его блестели слезы.

Сьюзан вышла и спустилась по лестнице. В доме было тихо. У двери в комнату матери она задержалась на секунду, прислушалась, но ничего не услышала. Осторожно отворив дверь, заглянула внутрь. Мать спала на незастеленной постели, крепко и мирно, как дитя. Сьюзан тихонько прикрыла дверь и пошла прочь из родительского дома – в свой собственный.

Глава вторая

Однажды, в середине утра, Сьюзан остановилась и окинула взглядом гостиную. Все в доме было закончено. Работы не осталось. Дом отвечал ей приветливым взором: окна блестят, пол сияет чистотой, все на своих местах. Не осталось ни единого свободного места, куда можно приложить руку. Вышиты все подушки, повешены все шторы – еще одна станет лишней. Небольшой стенной шкаф полон вышитого и простроченного белья. Под окнами купается в летнем солнце ухоженный садик. Предполагалось, что садом будет заниматься Марк; но и Сьюзан в солнечные дни выбегала на улицу, что-то сажала, что-то полола. Вчера даже подстригла лужайку, но Марк за это на нее рассердился.

– Я собирался этим заняться вечером, после ужина, – сказал он. – Вчера только смотрел на лужайку – не так уж она заросла.

– Да мне это было в удовольствие! – ответила она. – После обеда нечем было заняться, идти никуда не хотелось, вот я и…

– Больше так не делай, – предупредил он. – Это не женская работа.

Сьюзан не ответила. Выглянула в окно, вспомнила, как приятно было ровнять, ряд за рядом, сочную зеленую траву.

– Хорошо, не буду, – ответила она.

Но сегодня и в самом деле заняться было больше нечем. А бездельничать Сьюзан не умела. Она подошла к окну, выглянула наружу. Несколькими домами ниже Люсиль выставила на крыльцо детскую переноску и быстро скрылась в доме. Сьюзан услышала, как хлопнула сетчатая дверь.

Второй ребенок родился у Люсиль полтора месяца назад. «Просто зла нет! – твердила она. – Уже второй – а Томми как раз в том возрасте, когда за ним глаз да глаз нужен. И Хэл столько не зарабатывает, чтобы нанять мне прислугу. Мужчины такие эгоисты!»

Сью молчала, вспоминая Хэла, тихого, всегда усталого. Вряд ли он смог бы заставить Люсиль делать то, чего не хотелось ей самой.

За спиной у Сьюзан молчал дом, тихий и безупречный. Она обернулась – и дом ответил ей кротким ясным взглядом благовоспитанного ребенка. Чем же теперь заняться? Вчера Сьюзан отнесла Мэри сшитое для нее платье, завернув его в оберточную бумагу и перевязав желтой атласной лентой. Материю – светло-желтую, с металлическим золотистым блеском – она купила на деньги, полученные от миссис Фонтейн, и работала каждый день. Платье вышло строгим и стильным, и Мэри взглянула на сестру с необычной для нее теплотой.

– Какая прелесть, Сью! – сказала она. И, сама не понимая почему, Сьюзан ощутила, как защипало глаза от горячих слез.

– Тебе правда нравится? – Ей хотелось услышать это еще раз. Может быть, когда-нибудь они с Мэри все-таки станут близки?

– Правда, очень! – подтвердила Мэри.

– А как же иначе? – со вздохом заметила мать. – Платье и вправду чудесное. Не могу взять в толк, Сьюзан, как у тебя все так выходит!

Отец, проходивший мимо, просунул голову в дверь и воскликнул:

– Боже правый! Надеюсь, эта красота не на мое жалованье?

– Тебе должно быть стыдно, – сказала мать. – Это сшила Сьюзан.

– Серьезно, Сью? – переспросил отец. – Мэри в этом платье похожа на нарцисс. – Глаза у него лукаво блестели, словно в них отродясь не бывало слез.

– Всем понравилось, – рассказывала Сьюзан Марку в тот же вечер. – Мэри в нем такая хорошенькая!

– Что же тут могло не понравиться? – ответил Марк. – Платье очень красивое. Не понимаю, Сью, как тебе все удается!

Голос его звучал нежно, в устремленном на нее взгляде читалось смирение – и Сьюзан внутренне поежилась.

– Это совсем простая модель, – ответила она, не понимая, отчего чувствует потребность защищаться. Разве что от его самоуничижения. Нельзя, чтобы Марк считал ее лучше себя! Нет, ни за что – ведь это означает, что они разные…

С улицы доносился младенческий крик – плакала дочка Люсиль. Как часто она плачет! Когда у Сьюзан будет ребенок, ни за что на свете не станет она выставлять его на улицу и позволять срывать голос в крике… Вдруг Сьюзан развернулась, открыла дверь и быстро зашагала вверх по улице. Если что, скажет, что просто зашла повидаться с Люсиль. Молча взбежала на крыльцо, заглянула в коляску. Бедняжка – запуталась ручкой в москитной сетке! Сьюзан поправила сетку, достала малышку из коляски, одернула на ней платьице. Завязки чепчика из грубой кисеи, должно быть, резали под подбородком – Сьюзан их ослабила. Присела на ступеньки и стала укачивать малышку. От ощущения мягкого беспомощного тельца в руках ее затопила огромная слепая нежность. Почти до слез. Почему с такой беспомощности начинается жизнь? Она взглянула в личико младенца. Малышка перестала плакать и теперь смотрела ей в лицо, беззвучно двигая ротиком. Если лепить младенческое лицо, как передать это выражение? Предельная беспомощность, терпеливая покорность: словно крошечный человек, едва появившись на свет, уже знает, как бессилен он перед жизнью – не только сейчас, но и всегда…

– Сьюзан? – раздался резкий голос Люсиль. Она стояла в дверях. – Что ты здесь…

– Она очень плакала, – смиренно сказала Сьюзан.

– А ты… знаешь, вообще-то она сейчас должна спать!

– Я закончила работу и подумала, что можно зайти…

Но Люсиль уже забирала у нее малышку. Положила ребенка в коляску, задернула сетку.

– Давай же, входи, иначе она так и не уснет! А если не поспит днем, будет орать до вечера.

В ярком солнечном свете лицо Люсиль выглядело жестким и враждебным.

– Извини, – дрогнувшим голосом сказала Сьюзан. – Просто она так плакала…

– А тебе-то что за дело, Сью? Не пойму, как это тебя касается.

– Нет, – торопливо ответила Сьюзан, – нет, конечно, совершенно не касается… Пожалуй, я не буду заходить сегодня, – добавила она. – Ты еще не закончила.

– Закончишь тут, с двумя детьми! – откликнулась Люсиль. – Да заходи уж, чего там. К тому времени, как все приберу, как раз настанет пора ее кормить.

– Не надо, – ответила Сьюзан. – Может быть, зайду после обеда.

Она улыбнулась и, сойдя с крыльца, помахала рукой. Они с Люсиль дружили со школы. Не стоило ее обижать.

Подойдя к собственному дому, Сьюзан остановилась в нерешительности. Тот долгий глубокий взгляд, что подметила она у младенца, – это ведь взгляд всего человечества. Не уединенный взгляд одной-единственной души. Нет, в нем выражается нечто общее для всего нашего рода – то, чему душа младенца, еще не обретшая собственной индивидуальности, пока не может противостоять. Позже, когда эта девочка станет собой, воля ее укрепится и сможет скрыть эту неприкрашенную наготу. Но пока ее глаза – микроскопы, увеличивающие и открывающие нашему взору начало жизни.