Перл Бак – Гордое сердце (страница 74)

Но Марсия ни капли не испугалась.

– Как он тихо лежит! – сказала она, помолчав.

– Да, – сказала Сьюзан, – это и есть смерть: полная неподвижность.

Марсия немного подумала.

– Теперь бабушка уже не скажет, что я ничего не понимаю! – заметила она.

Сьюзан промолчала. Постояли еще немного.

– Ладно, пойдем отсюда, – сказала Марсия.

Они вышли. Снаружи, у дверей, встретили Джона: он дрожал, и даже губы побелели.

– Не хочу на него смотреть, – прошептал он.

– Значит, и не нужно. Раз ты не хочешь, сам дедушка тоже не захотел бы, – ответила Сьюзан.

– Последний раз, когда он… когда я его видел… он мне вырезал кораблик трехмачтовый, но не успел доделать до конца и сказал, что через три-четыре дня пришлет мне его по почте. И прислал. Как ты думаешь, он не обидится, что я не хочу к нему идти?

– Думаю, он хотел бы, чтобы ты запомнил его живым, – ответила Сьюзан.

Положила руку Джону на плечо и увела прочь.

В конечном счете Сьюзан нашла утешение в самой себе. Оно пришло к ней под ноябрьским солнцем, холодным и ясным. Отец мертв, но из его смерти вырастет жизнь – жизнь, которую создаст она сама. Ему она посвятит свою лучшую работу, где запечатлеет память о нем. Из сознания потери вырвалось и забило к небесам чистое пламя, знакомый экстаз желания. Это пламя поддерживало ее у раскрытой могилы; с одной стороны цеплялась за нее мать, другой рукой Сьюзан держала за руку Джона. Смотрела в небо, озаренное ранним закатом, не видела никого из собравшейся толпы, не слышала ни речей, ни музыки. Стояла, окутанная внутренним молчанием, мысленно создавая из глины мертвого отцовского тела образ, который не умрет.

Словно издалека, донеслись до нее глухие удары комьев о крышку гроба.

– Прах к праху…

Будто далекое эхо. Сьюзан ничего не видела и не слышала.

«Изваяю его из мрамора, чистого, без прожилок», – думала она, торжественно и сурово. Перед внутренним взором встал его образ, уже законченный, готовый заговорить; и, забыв о холмике могильной земли перед ней, Сьюзан подняла голову и улыбнулась.

«Приезжай следующим же поездом», – сказал Блейк; но этого она сделать не могла.

Все вернулись в пустой дом; дети переглядывались, не понимая, что дальше. В этой пустоте желание Сьюзан обрело форму – и она прервала молчание:

– Что скажете, если все мы на несколько дней съездим на ферму?

– Чудесная мысль, мэм, если меня спросите, так просто чудесная, – энергично ответила Джейн. – На ферме-то полегче будет. И жить там можно – летом я там все прибрала и вымыла как следует.

– Давай поедем, мам! – откликнулся Джон.

– Я вообще не помню, как там, на ферме, – сказала Марсия.

– А мне все равно куда, – вздохнула миссис Гейлорд.

Так что, недолго думая, они погрузили в машину еду и постельное белье и отправились в путь.

В последний момент позвонила Люсиль.

– Хочешь, мы к вам зайдем и останемся на ночь? – предложила она. – Первая ночь после похорон самая тяжелая. По себе помню, когда маму хоронила. Пока тело в доме, еще не так остро сознаешь, а вот когда уже закопали…

– Мы все сейчас уезжаем на ферму, – сказала Сьюзан. Не дожидаясь ответа, повесила трубку, заперла дверь и побежала к машине, где дожидались ее остальные.

Обыденные дела – застилание постелей, уборка, готовка ужина – помогут ей отвлечься от горя. А завтра, думала Сьюзан, она уговорит заняться домашними делами и мать, а дети будут носиться вокруг дома. По такому случаю можно несколько дней не ходить в школу. Пусть побудут с ней. Она вела машину в сгущающейся тьме, прочь из города, по той самой дороге, по которой когда-то возвращалась домой к Марку, полная надежд, не зная, что в доме уже пахнет смертью. Проехала по лугу под сплетенными голыми ветвями, смутно виднеющимися на фоне темного ночного неба. Луны не было, лишь слабо мерцали звезды. Вот они и у знакомого крыльца; вот и Джейн достает из сумки громоздкий железный ключ.

– Подумала, может, хотя бы одна сюда заеду – вот и ключ с собой захватила, – пояснила она.

Сьюзан вошла в дом первой.

– Погодите-ка, – сказала Джейн. – Я точно знаю, где тут что. Лампу я оставила на столе в прихожей, и спички там же. В жестяной коробочке, чтобы мыши не добрались.

Загорелась лампа; все пятеро стояли в прихожей и осматривались.

– Теперь вспоминаю! – с трепетом в голосе сказал Джон.

– А я все равно ничего не помню, – ответила Марсия. – Но, по-моему, здесь забавно.

Сьюзан их не слышала. Она думала: «Придется рассказать Блейку. Сказать, что я задумала нечто новое – и смогу над этим работать только здесь». Было ясно как день, что она не сможет создавать скульптурный портрет отца на шумной многолюдной улице. Он никогда не бывал там вместе с дочерью и, если попытаться перенести его туда, – ускользнет. Но здесь, в тишине среди полей, – другое дело. Здесь и сама она чувствовала себя на родной почве. Как будто наконец вернулась домой.

Глава шестая

Каждый день Сьюзан писала Блейку. Только рассказывая ему о том, что обнаруживала в себе, полностью осознавала это сама. Вначале написала: «Поживу здесь некоторое время, пока не пойму, что именно хочу сделать. Ты наверняка поймешь: бывает, что образ человека в одном месте видится намного четче, чем в другом. Отца я вижу здесь».

«Разумеется, я тебя понимаю», – ответил Блейк. И дальше перешел к тому, что занимало его по-настоящему: «Вырезаю и собираю все отзывы о твоей выставке. У каждого критика находится что сказать – никто не хочет отстать от Барнса. В целом выставка прошла очень удачно: все согласны, что твои работы обладают значительной ценностью и заслуживают признания, особенно если учесть, как мало у нас скульпторов-женщин».

Сьюзан не интересовало, что пишут критики, о чем она ему и сообщила. На ферму прибыл мраморный блок (она заказала его телеграммой), и можно было начинать работу. А прошлое пусть остается в прошлом. Как удается ей так легко забывать прошлое, едва ощутив страсть к новому творению, Сьюзан не понимала – и просто с этим мирилась.

Джейн готовила и прибирала в доме; мать чистила серебро и штопала занавески, то и дело всхлипывала, а когда кто-нибудь оказывался рядом, принималась в тысячный раз пересказывать, что сказала отцу и что он ей ответил.

– Знаешь, мама, – сказал как-то Джон, – может быть, я вырежу из дерева голову дедушки. Просто чтобы держать у себя. Как ты думаешь, вишня подойдет? Я нашел в амбаре хорошее сухое бревно. Ты мне поможешь его нарисовать?

Только Марсия не находила себе места.

– Здесь совсем нечем заняться! – твердила она по много раз на дню. – Мама, если мы не вернемся в школу после Рождества, что я буду тут делать целыми днями?

День за днем Сьюзан оттягивала отъезд. Ходила из комнаты в комнату, смотрела из окон на поля, холмы и небо, думала, вспоминала. Ждала, что здесь, в этом доме, к ней вернется Марк – но этого не произошло. Марк ушел, навеки оставшись лишь частью ее жизни, как и все остальное. Старые подруги приезжали с ней повидаться, спрашивали: «Долго еще пробудешь, Сью?» – на это она отвечала: «Не знаю», или делились местными сплетнями: «Сью, помнишь Трину? Муж ее еще вечно бегал налево. Так вот, пару лет назад она все-таки отравилась, а он женился на другой, но эта другая оказалась та еще стерва: теперь она от него гуляет, а он мучается. А мы все говорим: и поделом ему!»

Сьюзан шла своим путем, безмерно далеким от их окольных тропок; но при встречах все они снова занимали свое место в ее жизни. Все, что у нее когда-то было, оставалось с ней навсегда.

Однажды пришло письмо от Дэвида Барнса. «В январе, – писал он, – у меня будет выставка в Нью-Йорке, а после этого уеду во Францию, уже навсегда. Я закончил своих “титанов”. Новых уже не будет. Чувствую, словно меня сбросили с Олимпа. Так долго прожил среди богов, что уже не могу смотреть на мир близорукими человеческими глазами. А у вас отличный старт. Критики не могут определить, понравились им ваши вещи или нет, – так что не скоро их забудут. Просто продолжайте делать то, что делаете. Для этого вам никто не нужен. Если вернетесь в город, дайте мне знать…»

Сьюзан сложила письмо и отодвинула в сторону. Быть может, Дэвида Барнса она никогда больше не увидит. Но это уже неважно. Оба они дали друг другу все, что могли, – все, что один был способен дать, а другой воспринять. Ничто не осталось напрасным.

«Начинаю думать, – написал ей Блейк, – что ты не собираешься ко мне возвращаться».

На это она ответила: «Не знаю, что буду делать дальше. Сейчас я не думаю больше, чем на день вперед».

Ответил он телеграммой: «Выезжаю немедленно».

Сьюзан не позволяла себе задумываться о том, хочет ли увидеть Блейка. Когда он приедет, станет ясно, что делать дальше. Она понимала, что теперь не сможет воспринимать Блейка так же, как раньше. Он стал новым для нее человеком, и смотреть на него теперь нужно по-новому. Не стоит думать и о том, что увидит в ней Блейк. Если она все еще нужна ему – придется решать, что с этим делать. Но самой Сьюзан он больше не нужен.

– Сегодня приедет Блейк, – объявила она утром как бы между делом.

– Ой, как здорово! – просияв, воскликнула Марсия. – Мама, я так скучала по Блейку!

– Придется мне, мэм, купить еще мяса, – заметила Джейн. – Ирландское рагу он есть не станет.

– Подумать только, а твой отец так с ним и не познакомился! – вздохнула мать.