Перл Бак – Гордое сердце (страница 76)

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она, – конечно, нет.

Блейк улыбнулся.

– Нечего было и спрашивать, – заметил он.

Сьюзан промолчала. Она по-прежнему не понимала, что он чувствует.

– С тобой, Сюзанна, – заговорил он обычным своим ровным, звучным голосом, – я был счастлив. Иной раз поначалу даже удивлялся, как это возможно. Совсем не тот тип женщины… но, видишь ли, своей неприступностью ты бросила мне вызов. Вначале я просто хотел сломить твою гордость, потом влюбился.

– Моя гордость не сломлена, – тихо ответила она.

– Да, тебя не сломить. У тебя чертовски гордое сердце.

Пожалуй, сейчас он ближе всего подошел к истине; теперь Сьюзан поняла его – и в порыве внезапного сочувствия сказала:

– Знаю, удобной жены из меня никогда не получится.

– Ты всегда только наполовину здесь, – заметил он, чуть улыбнувшись. – А мужчина хочет обладать своей женой целиком.

– Понимаю, – вздохнула она. – Но мною обладать не выйдет. – И, помолчав, добавила твердо: – Такой уж я родилась.

Он не ответил – только сидел и смотрел на нее, не отрывая глаз.

– Мне всегда хотелось иметь все, – заговорила она, желая хоть немного, насколько возможно, объяснить ему себя. – Я хотела быть всем: хорошей женой, матерью, о какой дети могут только мечтать, и при этом еще работать. А когда появился ты, я захотела стать еще и… твоей любовью.

– Такое впечатление, – заметил Блейк, – что все это тебе удалось.

– А почему мы говорим так, словно я умерла? – спросила она вдруг. – Сейчас я живее, чем когда-либо раньше, – лучше сознаю все вокруг.

Так оно и было. В этой новой ясности, в каком-то интуитивном свете, озарившем все уголки ее бытия, Сьюзан со смирением и печалью видела, что главная беда – в ней самой, в ее сути, столь отличной от среднего человека. Ей просто нечего делать рядом с другими людьми. Женщины никогда с ней не сближались, ибо она с легкостью делала все то же, что и они, и еще многое другое. Почему же еще Мэри никогда ее не любила? Почему Марсия теперь так часто отстраняется, когда Сьюзан протягивает к ней руки, – не потому ли, что мощь материнской любви грозит загасить ее собственный слабый огонек? Она слишком сильна для Дэвида Барнса, которому достаточно его «титанов». Была слишком сильна для Марка – а теперь слишком сильна для Блейка. Быть может, он еще простил бы ее, если бы ее статуи не понравились Джозефу Харту. Каждый хотел от нее чего-то своего, и она полностью отдавала себя другим; но каждый ощущал, что, помимо этого, в ней скрывается какая-то безмерная сила и глубина, что его одного для нее недостаточно, – и это знание оказывалось слишком горьким. Для каждого ее было слишком много, а ее никто наполнить не мог; и все ее спутники рано или поздно это понимали.

Теперь рядом с ней остался только Джон. И с Джоном нужно быть очень осторожной. Пусть вырезает свои деревянные фигурки – нельзя дать ему ощутить тяжесть мрамора. Свой истинный масштаб Сьюзан придется скрывать от сына до самой смерти.

– Ты так часто говорил, что я проста, – заговорила она, обращаясь к Блейку. – Кажется, один раз даже сказал «глупа». Как ты был прав! Столько лет понадобилось мне, чтобы понять, что же со мной не так!

Блейк не стал спрашивать, что она поняла.

– Я имел в виду, – ответил он, – что ты наивна. Подходишь к людям прямо, как ребенок, и ждешь, что тебя будут принимать такой, как есть. Но ты не ребенок, и они не понимают, что с тобой делать.

– Да, – сказала она, – знаю. Люди видят в других только то, что есть в них самих. Воспринимают только то, что им доступно. Следовало понять это давным-давно, верно?

Они говорили с большими паузами, она – то страстно, то сомневаясь, он – осторожно, словно нащупывая дорогу в темноте; а за окном день сменялся вечером. Косые лучи заходящего солнца озарили комнату. Упали на потертый синий ковер – ковер, который купили они с Марком в начале супружеской жизни. Та жизнь была и ушла, но заняла свое место. А теперь, по скудости слов, которые им с Блейком осталось сказать друг другу, Сьюзан понимала: уходит и эта жизнь.

– Не знаю, милая, – ответил он. – Не проси у меня психологических штудий. А если говорить попросту, то… – Он замолчал на миг, отвернулся и сказал, не поворачивая головы: – Что бы ни было между нами – похоже, этого больше не будет.

– Не будь я такой, как есть… – начала Сьюзан.

– Тогда я бы вовсе в тебя не влюбился, – закончил Блейк.

Он был уже на ногах и застегивал шубу. Лицо его слегка побледнело, губы были сухи; глядя на него, Сьюзан вдруг ощутила острую боль – словно фантомную боль в отрезанной руке.

– О Блейк, – воскликнула она, – ты так много дал мне!

– И ты мне много дала, моя Сюзанна.

Но, когда она протянула к нему руку, Блейк покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Не противься, не пытайся удержать то, что ушло. Очень жаль, что ушло. Я бы желал, чтобы оно осталось, – но всему на свете рано или поздно приходит конец. Знаешь, у меня часто бывает предчувствие конца. Пожалуй, даже всегда. Прежде чем что-то начать, уже знаю, чем это закончится.

– И обо мне ты тоже… предчувствовал? – спросила она.

– Думаю, да, – медленно ответил он. – Скорее всего, предчувствовал, потому что сейчас ничему не удивляюсь. Как будто уже все это пережил.

Блейк взял ее руку, поднес к губам. Глаза у него были цвета серого льда, и Сьюзан вдруг подумала: «Вот таким он станет в старости».

– Мы ведь еще увидимся, – сказала она. – Может быть, будем видеться часто.

– Почему нет? – ответил он и направился к дверям. По дороге наклонился подобрать шляпу и перчатки. Трость упала, и он присел, чтобы ее поднять.

– Я тебе напишу, – сказал он. – Все детали будет проще обговорить на письме. Как странно! – Он остановился, обвел взглядом прихожую. – Когда я сюда входил, уже чувствовал, что все закончится именно так!

По Блейку невозможно было понять, больно ли ему.

– Если бы я думала, что ты горюешь обо мне, – сказала она серьезно, положив руку ему на плечо, – то была бы очень несчастна.

– А ты, Сюзанна? – спросил он. – Ты обо мне горюешь?

– Наверное, да, Блейк. Не знаю. Мне кажется, скорбь придет позже.

– Ты будешь горевать не обо мне, – ответил он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно. Та последняя скорбь, от которой мы убегаем всю жизнь. Прощай, Сюзанна, и спасибо тебе.

Исчез он внезапно, словно по волшебству. Сел в автомобиль – и автомобиль растворился во тьме.

Словно в тумане, Сьюзан вернулась к гостиную. Солнце уже ушло, но камин, полный раскаленных углей, горел ровно и ярко, и комната была полна тепла и света. Сьюзан села, пытаясь осознать происшедшее. С Блейком время летело почти незаметно – и вдруг так страшно, неумолимо закончилось. Вот и все. Горюет ли она? Пока непонятно. Как будто Блейк нанес ей удар под мощной анестезией, так что она не почувствовала боли.

«Ты будешь горевать не обо мне, – сказал он, – а лишь о том, что ничто не длится вечно…»

Но в ней длится все. В памяти и сердце Сьюзан бережно хранится все, что она пережила. Детство, дом, в котором жили они с Марком, его смерть, страстная любовь Блейка, впервые показавшая ей, что значит быть женщиной, дети – все это осталось в ней навсегда, стало почвой, питающей ее жизнь. Жизнь, простирающуюся далеко за пределы смертного тела.

Да, порой Сьюзан будет горевать о Блейке. Быть может, по ночам. Но наутро будет вставать, приниматься за дело – и с молотком и резцом в руках снова забывать обо всем.

Впереди у нее еще долгая жизнь и очень много работы.