Перл Бак – Гордое сердце (страница 72)

Спор продолжался. Блейк стоял очень прямо, к ней спиной; Джозеф Харт энергично жестикулировал, и вместе с его рукой моталась в воздухе ленточка пенсне.

– Как видите, моя дорогая, – раздался над ухом бесцветный голос мистера Киннерда, – я снова и снова прихожу посмотреть на ваши статуи. И с каждым разом они все больше меня занимают.

– Рада это слышать, – ответила она.

Джозеф Харт отвесил Блейку натянутый поклон и отошел. Сьюзан ждала, что теперь Блейк подойдет к ней, но этого он не сделал. Дошел до конца галереи, несколько секунд постоял перед дверью, а затем вышел на улицу.

– Не могу понять, к какому направлению вас отнести, – говорил тем временем мистер Киннерд, – и это не дает мне покоя. Не понимаю, что это за техника. С Блейком все ясно. Он определенно модернист. Но вы – нет. Однако и не классик; и ничего французского в ваших скульптурах я тоже не вижу. Объясните мне, моя дорогая, на что вы ориентируетесь?

– Не знаю, – ответила она. – Не знаю. Сама я никуда себя не отношу. Работаю как дышу – бессознательно. Просто делаю то, что в этот момент кажется правильным.

– А-а, – мягко сказал он. – Должно быть, это потому, что вы женщина.

– Может, и так, – ответила Сьюзан.

Теперь ей было все равно.

– Мисс Гейлорд, вас к телефону, – сказал кто-то.

День был почти на исходе. Ехать домой Сьюзан не хотела и оставалась в галерее, надеясь, что рано или поздно мысль о встрече с Блейком перестанет вызывать тошноту. Взяв трубку, она услышала голос Кроуна:

– Мадам, вам пришла телеграмма. Разрешите прочитать?

– Да, пожалуйста, – ответила она, недоумевая, что бы это могло быть.

– «Папа очень болен. Приезжай немедленно. Мама», – размеренно прочел Кроун. – Будет ответ, мадам?

– Да, – ответила она. – Телеграфируйте на тот же адрес: «Выезжаю немедленно. Сьюзан». Скажите Джейн, чтобы собрала мои вещи и свои. И отправьте телеграмму моей сестре в Палм-Бич, отель «Регина». Ее теперь зовут миссис Беннифилд Родс.

– Слушаюсь, мадам.

– Мистер Киннерд дома? – спросила она.

– Нет, мадам, – ответил он.

Сьюзан повесила трубку.

К вечеру люди повалили на выставку толпой. Один тощий смуглый человек с сердитым лицом останавливался перед каждой статуей и что-то торопливо строчил у себя в блокноте. Вернулся старый мистер Киннерд: теперь он всматривался в фигуру итальянского мальчика. О Сьюзан он забыл, и она ушла, не попрощавшись.

Меньше часа спустя, покидая дом, она оставила Блейку записку.

«Дорогой мой, папа серьезно заболел. Мне нужно быть у него как можно скорее. Не знаю, где тебя искать… – Она попросила Кроуна позвонить в клуб Блейка, но там его не оказалось. – Уезжая, вспоминаю нашу прошлую ночь. Приезжай, если сможешь. Возможно, ты мне очень понадобишься. Не представляю, что ждет впереди. Твоя Сюзанна».

Записку она сложила, запечатала и отдала Кроуну.

– Передайте мистеру Киннерду, как только он придет, – попросила она.

Кроун поклонился, захлопнул за нею и Джейн дверцу автомобиля, и Банти завел мотор. Сьюзан успела увидеть, как Кроун заходит в дом и запирает за собой дверь. С этой картиной в мыслях – запертой дверью дома, который уже привыкла считать своим, – она и уехала.

«Если бы я верила в предвестия… – тревожно подумала Сьюзан. – Но я же не верю». И вдруг вздрогнула от острой тоски по Блейку. Утренняя ссора растаяла, как туман. Разумеется, едва услышав, что она уехала, он бросится за ней – и, может быть, там, в ветхом и уютном старом доме, они заново обретут друг друга… Ее размышления прервал голос Джейн.

– Еще когда мы прошлый раз приезжали, – сказала она со вздохом, – заметно было, что ему немного осталось. Что ж, все там будем.

– Замолчите, Джейн! – воскликнула Сьюзан. – Вечно вы пророчите самое худшее!

– Надеюсь-то я на лучшее, мэм, – ответила Джейн. – Но и от худшего не убежишь.

Сьюзан не ответила. Пока ее мысли занимал только Блейк. Неужели он все еще на нее злится? Сьюзан еще думала о Блейке, когда вышла из машины у дверей отцовского дома и увидела на крыльце Хэла Палмера.

– Хэл! – воскликнула она. – А где мама?

– С ней Люсиль, – ответил Хэл. На простоватом круглом лице его читалась скорбь, голубые глаза были полны слез. – Боюсь, Сью, ты опоздала, – сказал он. – С ним случился удар. Скончался очень быстро.

Сьюзан повернулась к Джейн.

– Отправьте телеграмму Блейку, – приказала она и, на ходу снимая с себя пальто, бросилась к матери.

Час за часом сидела она рядом с матерью и слушала.

При ее появлении Люсиль вскочила с места.

– Ох, Сьюзан, как же я рада, что ты здесь! Мы сделали все, что могли, но все-таки мы не родные люди… А где Мэри?

– Я послала ей телеграмму, – ответила Сьюзан.

Странно, подумалось ей, что в кризисные моменты, моменты смерти, рядом всегда оказываются Люсиль и Хэл. На миг вспомнилась смерть Марка – намного живее, чем прошедшая ночь.

– Ну, раз ты приехала, – громким шепотом продолжала Люсиль, – то я пойду. Хэл тут все организовал… ну, ты понимаешь. Священник уже был, но теперь, раз ты здесь, может, придет еще раз. А еще кто-то из родных будет?

– Я пошлю за детьми, – ответила Сьюзан. – И конечно, приедет мой муж.

– Детки… – простонала мать с покрасневшими глазами. – Ох, пошли за ними скорее! Хоть на них порадуюсь! Ничего-то у меня не осталось, теперь и жить незачем!

– Ну-ну, миссис Гейлорд, – громко и бодро заговорила Люсиль, – не надо так говорить. У вас две замечательные дочери, чудесные внуки, да и мы все вас любим. И всегда помните: вы были прекрасной женой и матерью, вам не в чем себя упрекнуть!

– Что правда, то правда, старалась как могла, – проговорила мать, утирая глаза.

– И чего только вы не делали для семьи! – энергично продолжала Люсиль. – А теперь надо быть мужественной. Сьюзан, наверное, захочет умыться и привести себя в порядок с дороги, а потом пойдет посмотрит на отца. – Она повернулась к Сьюзан. – Знаешь, лежит он совсем как живой! Как дышать перестал, так сразу эта жуткая краснота с лица схлынула, и выражение…

– Он мучился? – быстро спросила Сьюзан.

– Этого мы не знаем, – ответила Люсиль, – непонятно, насколько он сознавал, что происходит. Говорить-то он не мог.

– Мы с ним малость повздорили, – вклинилась мать, – и спор-то был пустячный, но ты же знаешь, Сьюзан, как он умел поднимать шум из-за сущих пустяков! А к старости еще хуже сделался. Я, можно сказать, рот не могла открыть, чтобы он тут же не начал спорить.

– Как вы только все это терпели! – вздохнула Люсиль.

Мать продолжала рассказ, с трудом шевеля распухшими губами:

– Нынче утром он собрался во двор, а я ему говорю: не ходи, ты ведь едва оправился от простуды. И еще говорю: раз уж ты, говорю, уже так здоров, что хочешь идти гулять, значит, и спуститься в подвал почистить котел у тебя сил хватит. День или два я чистила сама – он говорил, что от золы кашляет. Тут он ко мне поворачивается и говорит – ну, ты своего отца знаешь, – будь я проклят, говорит, если еще хоть раз притронусь к этому котлу! А я ему говорю: это не женская работа. Тут он вдруг так побагровел, и вены вздулись, как бывает у него… то есть бывало… когда злится, – и вдруг рухнул как подкошенный… – Тут она снова разрыдалась.

Слушая мать, Сьюзан ясно видела эту сцену. Видела, как падает навзничь отец, сраженный мелкой бессмысленной ссорой. Но нет, не эта единичная мелочь его убила. Убил гнев на жизнь, проведенную в этом доме, который он сам выстроил, в котором прожил много лет – и все эти годы его ненавидел.

– Ну я пойду. – Люсиль наклонилась и поцеловала миссис Гейлорд в щеку. – Если что будет нужно, зови!

Она ушла, и Сьюзан осталась с матерью одна. Надо было ее утешать, но Сьюзан не могла. Сама она горько плакала, не в силах даже говорить, – оплакивая не смерть отца, а его жизнь; и мать, увидев ее слезы, зарыдала снова.

– Ладно, – сказала наконец Сьюзан, – хватит уже. Нельзя так. Завтра пошлем Джейн за детьми. А теперь мне нужно на него посмотреть. А ты отдыхай, я сама все сделаю. Ложись в постель, давай я тебя укрою и принесу тебе супу.

Она помогла матери раздеться и надеть старомодную ночную сорочку. Невозможно было представить, что ее тело, растолстевшее и обрюзгшее, когда-то принадлежало хорошенькой стройной девушке, что оно пленило отца, овладело им… и держало в заточении всю оставшуюся жизнь. Но ведь так и было! Как же легко меняется плоть – и как непрочны оказались узы, которые Сьюзан вновь выковала для себя и Блейка!

Несколько минут спустя Сьюзан вошла в гостевую комнату, где теперь положили отца. Он лежал на кровати, в лучшем своем черном костюме, в начищенных до блеска ботинках, с тщательно расчесанными седыми волосами. Лицо и руки были как мрамор; положив ладонь ему на плечо, Сьюзан ощутила под пиджаком каменную твердость и холод. Как будто перед ней лежала одетая статуя. На лице читалась такая невыносимая скорбь, что Сьюзан не выдержала и, присев на кровать с ним рядом, снова зарыдала. И теперь она оплакивала не смерть отца, но жизнь – жизнь, что придала его губам эту горькую складку и прорезала глубокие борозды на щеках, что в юности поманила мечтой о любви, а потом отняла, что в зрелости дурачила фантазией о привольных островах в теплом синем море, а сама навеки заперла его в унылом домишке на краю унылого городка. И то, как жестока смерть, раскрывшая все его секреты: теперь он беспомощен и не в силах ни от кого скрыть то, что скрывал, пока был жив.