Перл Бак – Гордое сердце (страница 71)

Невозможно было заканчивать такой чудесный день размолвкой; и Сьюзан села к Блейку на диван и прильнула к нему, не думая ни о чем более, как только о том, чтобы и он сегодня был счастлив.

Но от ее прикосновения он вздрогнул. Затем обвил ее руками и заключил в объятия. Уже несколько месяцев Сьюзан не ощущала такой близости с Блейком – и сейчас не противилась. Работа ее окончена. Важнейший замысел исполнен. Она довольна. Неудивительно, что какая-то часть ее существа – та, что остается неудовлетворенной, – потянулась к нему.

«А как же Соня?» – напомнил ей разум. Но Соня уехала. Блейк так ничего и не сказал; Сьюзан понимала, что и никогда не скажет. Но, может, это и к лучшему? Блейк обнимал ее все жарче, все крепче, и мысли летели вскачь. Они с Блейком никогда не будут согласны во всем. Должно быть, это и невозможно. Быть может, товарищество и в любви, и в творчестве, о котором она мечтала, женщинам вроде нее недоступно. Надо принимать то, что у тебя есть, и смиряться с тем, чего нет, – ведь это тоже ее жизнь. Разве не так она говорила Майклу? Все это части целого. И если они с Блейком только так и могут сойтись – не лучше ли это, чем никак?

Перед внутренним взором на миг выросла Соня, взирающая на них светлыми, страстными глазами, но Сьюзан прогнала это видение. Между ней и Блейком по-прежнему что-то есть; пусть это и станет связью, не позволяющей им оторваться друг от друга. Он целовал ее молча, жарко и энергично – и с какой-то новой, горькой страстью Сьюзан ответила на его поцелуй.

Наутро, припоминая прошедшую ночь и глядя на свое тело, белеющее в первых рассветных лучах, Сьюзан задумалась о мраморе: о том, как столетиями, тысячелетиями он отвердевает, пока не становится пригоден для человеческих рук, как преходящая рука смертного оставляет на нем свой след – и этот след живет еще неизмеримые века. Мрамор вечен, а руки ее из плоти; тело явилось в бытие лишь на миг, чтобы выплеснуть в мир энергию, которую сама она понимала еще меньше остальных – лишь чувствовала в себе эту неизъяснимую власть, не ведая, что это, откуда приходит и почему без этого она не может жить. И как удержит их с Блейком вместе одна лишь связь бренных тел? Вспоминая о Блейке, Сьюзан понимала, что после нынешней ночи он не сделался к ней ближе. Нет: даже в самую эту ночь, в минуты страсти и нежности, они оставались друг от друга бесконечно далеки.

Она спустилась вниз, опоздав к завтраку, и обнаружила, что Блейк, нахмурившись, читает воскресную газету.

– Смотри-ка, Сюзанна, – заговорил он, – объявился твой старый приятель!

Сьюзан подошла к Блейку, положила руки ему на плечи. В ней еще жила нежность – отзвук прошедшей ночи. Но для Блейка ночь была уже позади. Он щелкнул пальцами по странице.

– Барнс, – объяснил он. – Что ж, весьма благородно с его стороны!

Сьюзан бросила взгляд на заголовки.

– «Дэвид Барнс превозносит молодую женщину-скульптора», – прочитал вслух Блейк. – В самом деле превозносит. Пожалуй, даже слишком – хотя, разумеется, из добрых побуждений. Но звучит не как беспристрастная оценка, а скорее как дружеская поддержка.

Сьюзан молча села на свое место.

– Теперь-то критики о тебе заговорят, – заметил Блейк. – Хотя я все же позвоню одному-двоим из тех, кто повлиятельнее.

– Если считаешь, что это нужно, Блейк, – ответила она.

– Посмотрим, – заключил он.

Просить у него газету Сьюзан не стала. Прочтет потом, одна. Сейчас же выбросила из головы мысли об отзыве Барнса и взглянула на Блейка. Выглядел он совершенно спокойным, даже жизнерадостным. Должно быть, подумала Сьюзан, вчерашнюю ночь он воспринял не как возрождение отношений, а как нечто совершенно естественное, чего следовало просто немного подождать. Сьюзан отвернулась; ей стало стыдно.

– Любопытно посмотреть, что сейчас начнется, – заметил Блейк. – Все, что говорит Барнс, привлекает внимание. – И, помолчав, добавил: – Мои вещи он, разумеется, никогда не понимал.

Слова прозвучали беззаботно, но в голосе Сьюзан ощутила горечь, а подняв взгляд, с изумлением прочла в глазах Блейка настоящую обиду.

– Блейк! – воскликнула она. – О, милый! Это же ничего не значит: Дэвид Барнс просто решил, что меня надо поддержать, вот и…

– Разумеется, мне поддержка ни к чему, – ответил Блейк, – и все же можно было сделать дружеский жест и в мою сторону.

– Наверное, он просто думает, что мне придется тяжело, потому что я женщина…

Тут Сьюзан сообразила, что снова успокаивает и улещивает Блейка, и умолкла на полуслове. Нет. Больше она не станет под него подлаживаться, чтобы сохранить мир.

– …хоть я и не хочу такой поддержки, – договорила она. – Женщина, мужчина – не все ли равно? Пусть меня оценивают по делам. – Она слегка улыбнулась. – В мире искусства, как в раю, нет ни мужеского пола, ни женского.

– Рано или поздно, Сюзанна, – ответил Блейк, – ты поймешь, что такого рая не существует. Вся жизнь определяется тем, мужчина ты или женщина, что бы ты ни делала.

– Я не собираюсь с этим мириться, – отрезала она.

– На многое ли вообще способны женщины? – продолжал он. – Великие художники, великие музыканты, даже великие повара, в конце концов, – все они мужчины…

– Блейк, прошу тебя, перестань! Не могу слышать эту ветхую чушь – и от кого же? От тебя!

– Быть может, мне просто сложно принимать женщин всерьез, – сказал он с легкой улыбкой, в которой проскользнуло самодовольство.

Сьюзан так разозлилась и на него, и на себя – за то, что позволила втянуть себя в этот дурацкий спор, – что не хотела продолжать разговор. Торопливо сделав несколько глотков, она встала.

– Пойду в галерею, посмотрю, что там творится сегодня, – сказала она.

– Я тоже скоро подойду, – откликнулся он.

Теперь невозможно было поверить, что прошедшая ночь ей не приснилась. Однако она была, и от нее осталось что-то, за что стоит держаться. Сьюзан подошла к Блейку, провела ладонью по его гладкой щеке. Он даже не шевельнулся в ответ; но она наклонилась, поцеловала его и вышла.

Разговаривая с ней, Джозеф Харт поправлял пенсне на римском носу, и черная лента пенсне хлопала его по щеке.

– Чуть резче, и был бы уже модерн, – говорил он. – Наша молодежь, воображающая, что знает все на свете, не понимает, что различие между абсолютной классикой и абсолютным модерном, в сущности, крохотное – хоть и чрезвычайно важное. Так или иначе, вам удалось найти собственный почерк. Очень, очень оригинальные вещи! Может быть, немного чересчур массивные – но это пройдет, вы научитесь работать тоньше.

Старый мистер Киннерд сегодня пришел снова. Вчера заглянул и ушел, не сказав ни слова; но теперь опять сидел на скамье, обводя статуи бесцветным взглядом. Люди все прибывали; Джозеф Харт отвел Сьюзан в уголок для беседы, но многие смотрели в их сторону. А потом она увидела Блейка. Он подошел к отцу, обменялся с ним парой слов и направился к ней. Сьюзан слабо улыбнулась ему и промолчала. Джозеф Харт уже читал ей настоящую лекцию: несколько человек подошли послушать, и он, заметив их, принялся вещать еще торжественнее:

– …Но простой оригинальности мало. Кто угодно может быть оригинальным. Сумасшедший, ребенок – все они тоже оригинальны, но им нечего передать. А настоящий пробный камень для искусства – то, что оно передает. Содержание. Нет содержания – нет и ни малейшей ценности.

– Возможно, кое-что зависит и от того, кто воспринимает искусство, – вступил в разговор Блейк. – Что, если он способен понять лишь самое простое, тривиальное послание? Не думаю, что суд над произведением следует полностью отдавать зрителю.

– «Простой» и «тривиальный» – не всегда одно и то же, – возразил Харт. – Об этих статуях я бы сказал, что они в своей массивности просты, но вовсе не тривиальны.

Блейк смерил его яростным взглядом.

– А по-моему, вполне тривиальны, – отрезал он. – По крайней мере, для утонченного ума.

Так вот что думает Блейк! В гневе – нет, в зависти! – он проговорился Джозефу Харту о том, что от нее утаил. Сьюзан понимала: ничто, кроме зависти, не могло вызвать в нем такую ярость. Она уже не раз видела, как Блейк завидовал другим скульпторам. Если то же он чувствует и к ней… такую рану ничем не исцелить. Она знала Блейка – и понимала: самолюбие в нем сильнее любви. Сильнее всего. Ничто иное не может вывести его из себя, но, когда задевают его самолюбие, он становится страшен. А теперь его задела она: без всякого своего желания, лишь тем, что старому ценителю искусств, богатому, влиятельному и капризному, понравились ее статуи. Этого Блейк ей не простит.

Потерянным взглядом Сьюзан обвела галерею. Здесь собралась уже целая толпа. Люди приходили, видимо, благодаря отзыву Барнса – но задерживались надолго, переходили от одной статуи к другой, что-то серьезно обсуждали между собой.

Но какой во всем этом прок, если Блейк ее не простит? Та женщина в ней, что была возлюбленной Блейка, сейчас молчаливо кричала, содрогаясь от боли: «Какой в этом прок?!»

«Знаешь, – беззвучно ответила ей Сьюзан, – ты ведь не все. Ты только часть меня. И потом, есть еще правда и ложь. Если мои работы хороши, то Блейк не прав. Вот правда, и она важнее».

Незаметно выскользнув из толпы, Сьюзан села рядом со старым мистером Киннердом. Нет, она не станет мучиться из-за того, что сказал Блейк. Он имеет право говорить что думает. Но ясно, что сказал он это не Джозефу Харту, а ей. И сказанного не воротишь.