Перл Бак – Гордое сердце (страница 69)

– Хм… – с сомнением откликнулся мистер Киннерд.

– А это бельгийский черный. – Она положила руку на пухлое черное колено.

Мистер Киннерд отвел взгляд.

– Очень… мощная работа, – пробормотал он.

Осмотрев каждую статую в отдельности, он сел и обвел взглядом их все.

– Не знаю, как описать мои впечатления, – проговорил он с волнением на лице и провел свободной рукой по лбу. – Это… какие же они огромные! Быть может, этот зал для них маловат. Каждому нужно свободное пространство; здесь они теснят друг друга.

Сьюзан подождала немного, а затем сказала:

– Надеюсь, вы не жалеете, что подарили мне мрамор.

– Нет, что вы, нет! – быстро ответил он. – Просто, должно быть, я не ожидал такого… таких крупных, мощных вещей от… от дамы. К этому надо привыкнуть, вот и все. Пожалуй, мне представлялось что-то более легкое, классическое…

– Я знаю, хорошенькими их не назовешь, – сказала Сьюзан.

Мистер Киннерд поспешил выйти из неловкого положения.

– Дорогая моя, это очень сильные вещи, очень! И чисто мужские по технике.

– Не думаю, что мужчины и женщины творят настолько по-разному, – заметила она.

– Очень любопытно будет послушать, что скажут критики, – продолжал мистер Киннерд, не отвечая ей.

И теперь в мастерской, вспоминая его растерянный взгляд, Сьюзан думала: «Бедный старик! Ему не понравилось. Не стоит больше пользоваться его мрамором».

В целом день был любопытный, полный разнообразных событий. Забежал ненадолго Майкл, огляделся, присвистнул и воскликнул:

– Сьюзан, это потрясающе, это просто великолепно! Их нужно выставить в каком-нибудь порту, чтобы прибывающие сразу понимали, что такое Америка! – А потом поднял на нее измученный взгляд и добавил дрожащими губами: – Сьюзан, Мэри вышла замуж!

– Ох, Майкл! – Она тяжело опустилась на стул, пораженная его горем.

Он кивнул.

– За меня не захотела, а выскочила за этого старика Родса. Вроде он человек порядочный, но… Мэри!

Он тяжело сглотнул, а потом, не в силах больше держать лицо, опустился на скамью рядом со Сьюзан, уткнулся головой ей в плечо, и она крепко его обняла.

– Милый мой! Мой милый! – бормотала она, не понимая, чем тут еще помочь.

– Какой же я дурень! – прошептал он. – Смех да и только. Всю ночь не спал. Она позвонила мне вчера, как только вернулась. Оказывается, он приехал за ней в Париж. Ну… и все. Только я до конца не верил, что Мэри действительно это сделает.

Сьюзан чувствовала, как он дрожит всем телом. Его рыдания пугали своей разрушительной силой.

– На твоем месте, Майкл, – мягко начала она, – я бы…

– Не говори этого! – отрезал он. – Я не смогу ее забыть!

– Я не об этом, – ответила она. – Вот что я хотела сказать: прими это как свою жизнь. Все, что с тобой случается, входит в тебя и становится твоим. Забыть нельзя – и не надо забывать. Все это тебе нужно: и любовь, и утрата – все. – Сьюзан помолчала, сверяя эти слова с собственными ощущениями. – И в потерях есть смысл: ведь это тоже часть жизни.

Она обнимала Майкла, ждала, пока он успокоится, – и те же слова, которыми утешала его, мысленно повторяла себе. То, что дал ей Блейк, – часть ее жизни; то, чего лишил, – тоже ее жизнь. Важно и то и другое.

– Ладно, поеду писать куда-нибудь на север, – сказал, отодвигаясь, Майкл. Он повернулся к ней спиной и прочистил горло.

Сьюзан встала и, взяв тряпочку, стерла пыль со ступни каменной Сони.

– У меня всегда было ощущение, что ты еще не понял по-настоящему, чего хочешь. – Хотела бы она сейчас владеть красноречием – говорить ярко и убедительно, окрылять и давать надежду; но чего нет, того нет – и Сьюзан продолжала, как могла: – У каждого художника есть какая-то своя тема, прирожденная, уникальная для него. Стоит ее найти – и работа пойдет сама собой, потому что будет питаться изнутри. А все эти картины с Мэри… они не открывали изнутри ни ее, ни тебя. Так работают с чем-то случайным. Нужно найти свою тему, тогда тебе все станет ясно.

Майкл слушал, но не отвечал.

– Я рада, что Мэри вышла за другого, – упрямо продолжала Сьюзан. – Если бы она вышла за тебя, ты бы до конца жизни остался на нынешнем уровне.

– Да и плевать, – хрипло сказал Майкл. – Кому какое дело, напишу или не напишу я еще несколько картин?

– Никому, – ответила Сьюзан. – Несколько картин или статуй, немного музыки, немного того или сего – само по себе это все неважно. Важно то, счастлив ли ты в жизни. И есть лишь один способ стать счастливым: найти то, что хочешь делать, и заниматься этим. – Она помолчала, раздумывая, как донести до него свою мысль. – Одни люди похожи на озера, другие на реки, текущие к морю. Ты – река, а значит, должен течь. Тебя нельзя запереть в берегах и остановить. Ты должен рваться вперед, прыгать по камням, реветь и бурлить, должен преодолевать опасности, несчастья… и главное – чтобы ничто не преграждало твое русло.

Все это она говорила, тщательно стирая пыль с мрамора, не только Майклу, но и себе; однако Майкл сейчас сильнее нуждался в поддержке. Нужно было сказать что-то такое, что действительно его утешит. Вдруг она вспомнила – и подняла на него озаренный радостью взгляд.

– Майкл, я видела твоих лошадей!

– Лошадей? – Похоже, он даже не понял, о чем она.

– Мустангов, которых купил Джозеф Харт.

Теперь-то он понял!

– Сьюзан!.. И что ты о них думаешь?

– Они – само совершенство, – прошептала она. – Больше сказать нечего. Я смотрела на них и чувствовала… чувствовала…

– Что? – воскликнул он, вглядываясь в ее лицо.

Об этом нужно было сказать как можно точнее – так, чтобы он смог забыть о Мэри и утешиться.

– Чувствовала, что ты наконец свободен, – ответила она. – Бескрайняя пустыня, бескрайнее небо, этот чистый холодный лунный свет в воде, чудные скачущие тени, которых никто не укротил и никогда укротить не сможет…

Они смотрели друг другу в глаза, охваченные и объединенные восторгом понимания – чистым восторгом, не имеющим ничего общего с ними самими.

– Понимаю, – сказал Майкл.

Подошел к Сьюзан, присевшей возле статуи, коснулся рукой ее щеки и, не сказав больше ни слова, вышел.

Он ушел, а она еще несколько секунд не двигалась с места. Затем подошла к телефону и позвонила на квартиру Мэри. Бодрый деловой голос ответил, что номер Мэри Гейлорд изменен, и продиктовал новый номер; набрав его, Сьюзан услышала приятный, рокочущий мужской баритон.

– Можно мне поговорить с Мэри Гейлорд? – попросила она.

В трубке послышалось:

– Мэри, солнышко, это тебя!

А затем знакомый голос Мэри, четкий и ясный:

– Алло!

– Это Сьюзан, – ответила она.

Голос Мэри не дрогнул, не изменился.

– Сьюзан, я как раз собиралась позвонить тебе и рассказать…

– Мне уже рассказал Майкл, – ответила она.

– Правда? А мы только вчера вернулись. Как видишь, я быстро приняла решение, – все так же четко и ясно, без малейшего смущения сказала Мэри.

– А папе и маме сообщила? – спросила Сьюзан.

– Еще нет, – ответила Мэри, – напишу им сегодня.

Послышался неразборчивый мужской голос, и Мэри сказала:

– Бенни хочет с тобой поговорить. Сегодня утром он видел объявление о твоей выставке.

И снова в трубке раздался тот же добрый сочный баритон:

– Ну надо же, Сьюзан! Я просто ошеломлен. Мэри мне не рассказывала, что у вас будет выставка. Я случайно увидел в газете вашу фамилию и спросил у нее, что это за Сьюзан Гейлорд, не родственница ли?