Перл Бак – Гордое сердце (страница 68)

– Я и не собираюсь, – удивленно ответила Сьюзан.

Ей не приходило в голову задумываться о том, что скажут критики. Что сделано, то сделано: какая теперь разница, хвалят это или ругают?

Статуя Джейн прибыла накануне открытия. В это время Сьюзан была в галерее одна, так что сама ее распаковала. Это была еще грубая работа неопытных рук, но все же Джейн – да, Джейн, кем-то окликнутая, поднимала взгляд от работы и вытирала руки о фартук. Сьюзан поставила ее за дверью, в тихом уголке, в некотором отдалении от остальных: ей подходило именно такое место.

Расплатившись со всеми рабочими, еще раз, в одиночку, обошла все создания рук своих, от Джейн до самой недавней статуи, шахтера-валлийца из Западной Виргинии. Нашла она его случайно. Он приехал в Нью-Йорк делегатом на профсоюзный съезд, а она забрела туда случайно – как во многие места заходила, даже не слишком понимая, что там происходит, лишь приглядываясь к людям – в тот момент, когда он произносил речь. После заседания Сьюзан подошла к нему и попросила для нее попозировать; он зашел к ней в мастерскую, сел на стул, сгорбившись и положив на колени огромные ладони, и сидел так, рассказывая всякую всячину.

– Выпрямиться я теперь просто не могу, мисс, – объяснил он. – Слишком долго скрюченным лазаю под землей.

В каком-то смысле, пожалуй, шахтер удался ей лучше остальных. Она сумела почувствовать и передать, как он ползком пробирается по подземелью. Глаза его, привыкшие к темноте, казались слепыми – такими она их и изобразила. Руки с растопыренными пальцами выглядели огромными, словно когтистые лапы крота, непропорциональными для сгорбленного тела – такими она их и передала. Да, каждая фигура у нее лучше предыдущей. Она уверенно движется вперед. А это ведь только начало!

За день до открытия она привела взглянуть на скульптуры Джона и Марсию, приехавших домой на осенние каникулы. Сьюзан ничего им не объясняла – робела, словно видела в детях самых строгих своих судей. О каждой статуе сказала лишь несколько слов, а сама прислушивалась к каждому их слову, к каждому жесту, ища одобрения.

– Эту я назвала «Черная американка». А это «Американцы с Севера» – шведская пара. Это итальянская девушка, ее я назвала «Американской Венерой». А это…

Джон не сводил глаз со статуй и ловил каждое ее слово. Он был уже почти с нее ростом и впервые носил «взрослый» костюм с длинными брюками. Джон молчал, но останавливался перед каждой статей и стоял долго, засунув руки в карманы, словно впитывал ее взглядом. Если когда-то он и выглядел как Марк, подумала Сьюзан, то теперь от сходства не осталось и следа.

– Да, я понимаю, что ты хотела сказать, – произнес он тихо и втянул в себя воздух. – Мама, они классные!

Сердце у нее в груди подпрыгнуло.

– Мам, а почему они все такие огромные и страшные? – нетерпеливо спросила Марсия. – У тебя даже Соня вышла страшная!

– Марсия, замолчи! – прикрикнул на нее Джон, встав на защиту матери. – Ты ничего не понимаешь!

– Все я понимаю, – надулась Марсия. – Просто мне не нравятся такие толстые тяжелые люди.

С этими словами она сделала пируэт на носочке и, раскинув руки, изобразила балетное па. Среди огромных и массивных, как колонны, статуй она казалась случайно залетевшей мошкой, легкомысленной однодневкой, которую можно раздавить одним касанием.

– У Марсии весь ум в ноги ушел, – ехидно заметил Джон.

– Так и есть! – звонко откликнулась Марсия. – Я и думаю, и чувствую ногами. И счастлива, когда танцую!

В самом деле, сейчас, когда все смотрели уже не на статуи Сьюзан, а на нее, она выглядела совершенно счастливой.

– Зачем тебе здесь понадобилась эта старая страшная Джейн? – поинтересовалась она нараспев, танцевальным шагом направляясь к дверям. – Выглядит жутко. Джейн такая уродина!

– Она классная, и ты это знаешь! – прикрикнул Джон.

По дороге домой, в машине, он застенчиво признался Сьюзан:

– Я тоже сейчас вырезаю Джейн из дерева. Не знаю почему, но мне больше всего нравится работать с деревом. Должно быть, потому, что мы с дедушкой вырезали вместе всякие штуки. Каждый день, когда прихожу домой из школы, Джейн садится и мне позирует.

– Можно мне посмотреть? – попросила Сьюзан.

– Я видела, – вставила Марсия. – Жуткая кривая коряга. Страшная, как сама Джейн!

Джон смерил ее убийственным взглядом.

– Ты сама знаешь, мама, какое лицо у Джейн. По-моему, совсем не уродливое.

– Уродина, уродина! – пропела Марсия. – Одна Соня хорошенькая. Соня и Мэри. И Блейк красивый. Хотелось бы мне тоже стать хорошенькой, когда вырасту! Мама, мама, я ведь вырасту хорошенькой? – воскликнула она, обратив на Сьюзан умоляющие темные глаза. – Если не быть хорошенькой, лучше вообще не жить!

– Думаю, вырастешь, – ответила Сьюзан.

– А по-моему, вряд ли, – безжалостно заявил Джон. – Меня тошнит от твоей физиономии. Ты, Марсия, всегда думаешь только о себе.

– Джон! – воскликнула Сьюзан и обернулась, чтобы утешить Марсию.

Но та сидела очень прямо, с невозмутимым видом и, похоже, в утешениях не нуждалась.

– Плевать мне на то, что думает Джон, – с улыбкой сообщила она. – Зато Блейку я нравлюсь.

Они уже подъехали к дому; швейцар распахнул двери.

– Не хочу смотреть на кривую корягу! – объявила Марсия и умчалась вприпрыжку.

Когда они вошли в комнату Джона, Сьюзан заметила:

– Не стоило бы тебе, Джон, так разговаривать с сестрой.

И была удивлена его серьезным, каким-то очень взрослым ответным взглядом.

– Мам, а с ней иначе не выходит, – ответил он. – Приходится на нее рявкать, иначе она тебя доведет. Ей это нравится – доводить людей.

Он достал что-то из стенного шкафа и развернул. Это оказался кусок дерева примерно в фут высотой.

– Корень, – объяснил Джон. – Нашел его в лагере и заметил, что он похож на Джейн. Смотри, это же ее фигура – осталось только добавить лицо. Конечно, она еще не закончена…

О Марсии Сьюзан и думать забыла. В самом деле, как похоже! Джон счистил кору, срезал верхний слой древесины, и теперь из перекрученного корня ясно проступала согбенная фигура Джейн.

– Это чудо как хорошо! – просто сказала Сьюзан.

Она гордилась сыном. Тем, что не просто создала его – передала ему частицу своей сути. Сьюзан задержала взгляд на его руках, ласково поглаживающих дерево, – мужских по форме, но еще по-мальчишески тонких. У нее перехватило дыхание от нахлынувшей нежности; захотелось наклониться и поцеловать руки Джона – но этого Сьюзан делать не стала.

Вместо этого она сказала:

– Наверное, тебе стоит брать уроки?

Он покачал головой.

– Нет, мама, не надо. – И, помолчав, добавил: – Я не собираюсь этим зарабатывать. Просто вырезаю для своего удовольствия. А стану я, наверное, ученым.

Он бережно обернул деревянную статуэтку старым шелковым платком.

– Мне кажется, – добавил он, – даже если бы кто-то захотел их у меня покупать, я бы просто не смог продавать. – И, повернувшись к матери спиной и убирая фигурку обратно в шкаф, добавил мимоходом, очень по-взрослому: – Знаешь, мама, Марсия и правда растет какой-то эгоисткой. Думает только о себе. Меня это беспокоит.

– Она еще маленькая, – с улыбкой заметила Сьюзан.

Джон, кажется, уже родился ответственным. В плечах и в затылке у него все-таки было что-то от Марка; но, едва он повернулся лицом, сходство ушло. Это сходство не в лице, подумала Сьюзан, оно скрыто где-то внутри.

– Она никогда не переменится, – сказал Джон. – Так уж она устроена. Знаешь, мне всегда кажется, что она терракотовая. Не из дерева, не из мрамора, а из чего-то совсем непрочного.

Сьюзан слушала, впивая лицо и голос сына, наслаждаясь близостью с ним и изумляясь его мудрости.

– Знаешь, – сказала она робко, – ведь мы с тобой могли бы что-то делать вместе.

Джон залился румянцем – светлая кожа стала почти алой.

– Я бы с радостью, – ответил он, – только… ты ведь очень занята?

– Ну, не так уж занята, – сказала она. – Для того, чего хочу, время найдется.

И поскорее оборвала этот миг невыносимого счастья.

– Вот закончится выставка, – добавила она, – и мы с тобой обязательно это обсудим.

Она столько раз произносила эти слова: «Вот закончится выставка…», что наступающие дни стали казаться ей каким-то переломом, после которого вся жизнь потечет по-другому. Так сильно и странно было это ощущение, что в день открытия выставки, ранним утром, Сьюзан зашла в мастерскую и села планировать свою дальнейшую работу. Она уже давно набрасывала идеи для завершения «Американской коллекции», первую часть которой составили выставленные семь фигур. Однако теперь, когда просмотрела свои записи, все идеи показались ей мелкими и незначительными. Ни один сюжет не захватывал неотвратимо – так, как нужно. Кроме того, закончился мрамор. И Сьюзан не знала, хочет ли снова заимствовать материал из Фейн-Хилл. Вчера поздно вечером отец Блейка прибыл по ее приглашению, чтобы осмотреть выставку до открытия, с ней вдвоем.

– Посмотрите, что я сделала из вашего мрамора! – весело сказала она, отпирая дверь. В галерее уже навели последний лоск: все стояло на своих местах, все было готово.

Он вошел, держа в руках гладкий черный котелок и серые перчатки. Вместе они переходили от одной статуи к другой; мистер Киннерд молчал, а Сьюзан говорила все быстрее.

– Помните этот? Это один из ваших паросских блоков. Эти люди работают в ресторане неподалеку. Чудесные, правда? Муж подает суп с таким видом, словно он бог, насыщающий человечество.