Перл Бак – Гордое сердце (страница 67)

– Здрасте, мисс Гейлорд! – закричали вразнобой мальчишки.

Был первый по-настоящему жаркий день; из включенного гидранта била струя воды и рассыпалась на дюжину мелких струек. Большой Билл, полисмен, дежуривший рядом, притронулся к своей фуражке.

– В кои-то веки вымоются! – с ухмылкой заметил он.

– Я им сейчас завидую! – ответила Сьюзан и улыбнулась.

Все это были ее друзья. Друзей всегда было много, но ничье существование не сплеталось неразрывно с ее собственным. Бывают на свете деревья, чьи корни раскидываются вширь и проникают вглубь намного дальше, чем у других; такое дерево дает приют птицам и тень усталым путникам, но всегда стоит одиноко.

Сьюзан пошла прямо домой. Позвала из холла: «Блейк!» – но не получила ответа.

Рассказывать ему, что забыла об обеде, оказалось незачем – сам он об этом не заговаривал. Молчал весь вечер: немного почитал, потом просто сидел, ничего не делая. Видя, что он неспокоен, Сьюзан спросила мягко:

– Блейк, ты будешь сильно скучать по Соне?

Он покосился на нее.

– Я? Я о ней и не думал.

– Тогда почему так грустишь? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Что-то весь день не по себе. Чертова хандра! Такое ощущение, словно никогда больше не смогу работать.

– Сможешь, – ответила она. – С тобой и раньше такое бывало, но ты всегда возвращался к работе.

– Нет, такого еще не было, – возразил он. – Никогда я себя не чувствовал настолько… пустым.

Он бросился на диван и закрыл глаза. Лицо превратилось в застывшую маску скорби. Сьюзан смотрела, завороженная его красотой; но это зрелище больше ее не трогало. Мрамор такому лицу не подойдет, думала она; но, может быть, слоновая кость?..

Блейк открыл глаза.

– Иди сюда, – приказал он. Сьюзан подошла; он потянул ее на диван и положил голову ей на колени. Она обняла его – и ощутила, как он беззвучно плачет.

– Все-все, милый, не надо, все хорошо, – успокаивала она его, но сама оставалась спокойной.

Чего недоставало Блейку – она не понимала; должно быть, не понимал и он сам, иначе не стал бы это от нее скрывать. Он плакал, подхваченный потоком беспричинной тоски; а она прижимала его к себе, терпеливо ожидая, пока он придет в себя – и, быть может, даже вернется к ней. Блейк по-прежнему был ей дорог, но она уже в нем не нуждалась. Если он когда-нибудь к ней вернется, думала Сьюзан, им придется полюбить друг друга заново – той любовью, что растет не из нужды.

Разумеется, он вернется! Все лето Сьюзан плодотворно работала, планировала выставку, готовилась к ее открытию в начале осени – и ждала Блейка.

– Лучший месяц для новичков – ноябрь, – сказал ей Джозеф Харт. Сьюзан пришла к нему в особняк из бурого песчаника, потому что это ей посоветовал Дэвид Барнс.

– Я рассказал ему о вас, – сказал он, – и теперь он хочет на вас взглянуть. Стоит пойти – нечасто старикан выражает такие желания!

Однако, когда она вошла в гостиную к Джозефу Харту, он сделал вид, что о ней не помнит.

– Никогда о вас не слышал, – коротко ответил он, когда она представилась.

Дом Харта представлял собой настоящий художественный музей. Поначалу Сьюзан ничего не могла толком разглядеть.

Со всех сторон смотрели на нее смуглые фламандские лица в позолоченных рамах пополам с бледными американскими пейзажами. И вдруг в дальнем конце комнаты она заметила мустангов Майкла. Это был длинный горизонтальный холст, на него удачно падал свет. Девять серебристо-белых лошадей, освещенных луной, неслись по ночной пустыне, а впереди быстрее всех летел их вороной вожак.

– Не видел ни одной из ваших работ, – говорил тем временем Джозеф Харт.

– Знаю, что не видели, – ответила Сьюзан, – но еще увидите.

– Если это очередные новомодные выкрутасы, то даже и смотреть не хочу! – отрезал он.

Все дилеры и директора галерей говорили ей в один голос: «Если сумеете привлечь на свою сторону старого Джозефа Харта…»

– На тех лошадей смотрите? – спросил он.

– Да, – ответила она.

– Это Майкл Берри, – сказал он. – Самый неровный молодой художник на свете, вот что я о нем скажу. Иногда делает что-то вроде этого: чистый цвет, чистая форма, чистая красота. А потом как с цепи срывается и начинает гнать халтуру: какие-то голые женщины на скалах – полная ерунда.

Сьюзан промолчала. Она не сводила глаз с мустангов, мчащихся через пустыню, своевольных и неукротимых.

– С каким материалом работаете? – поинтересовался он. – Не с глиной, надеюсь.

– С мрамором, – ответила она и добавила: – И есть одна скульптурная группа в бронзе.

– Где стоит? – быстро спросил он.

– В Мемориальной больнице Халфреда.

– Так это ваша?

– Да. Первая моя настоящая работа.

Он взял в руки бокал вина, которое приказал подать, едва она вошла, и молча его выпил.

– Жаль, что вы женщина, – сказал он наконец.

– Нет, не жаль, – ответила она. – Теперь это уже неважно.

– Еще как важно, сами увидите! – возразил он. – Вы нигде не сможете занять призовые места – разве что и вправду будете лучше всех.

– Я не ради призов работаю, – ответила она.

Харт промолчал. Однако, выцедив еще бокал вина, налитого из изящной бутылки красного стекла, порылся у себя в карманах, достал визитку и что-то на ней написал.

– Отнесете человеку по фамилии Джелвикс, – приказал он, – по адресу, который здесь написан. Скажете, я вас прислал.

– Спасибо! – поблагодарила она, но он уже повернулся к ней спиной.

Долгое мгновение Сьюзан стояла в одиночестве, глядя на картину Майкла, затем повернулась и пошла прочь.

«Обязательно скажу Майклу, что ее видела, – думала она. – И скажу, что она прекрасна».

О Джозефе Харте она уже не вспоминала.

Галерея была небольшая и очень простенькая. Все свои скульптуры Сьюзан перевезла сюда; в последний момент прибыла из Парижа даже «Коленопреклоненная».

Вдвоем с Блейком они ее распаковали.

– А, отверженная! – воскликнул Блейк, сорвав со статуи мешковину.

Сьюзан смотрела на свою работу критическим взглядом.

– Разумеется, ее не захотели брать, – сказала она. – И понятно почему. Хорошего в ней и вправду немного. Вообще в Париже я вряд ли могла сделать что-то хорошее. В то время я не понимала, чего хочу.

– Раз так, может, вынесем ее на помойку? – поинтересовался Блейк.

– Нет, пусть стоит, – ответила Сьюзан. – В конце концов, она моя.

С Блейком у них установилось что-то вроде товарищества. Впрочем, он регулярно притязал на большее. Иногда с ним становилось очень сложно говорить; Сьюзан приучилась болтать обо всяких пустяках, чтобы не погружаться в молчание, с Блейком теперь невыносимое. В сущности, ей очень не хватало спокойного, мирного молчания. Но с Блейком так не получалось: если они не разговаривали, между ними повисала напряженная тишина, в которой не было ни мира, ни покоя.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – пожалуй, пошлю в деревню за старым портретом Джейн, который я сделала в свое время. По-моему, он был и вправду хорош.

– А, эта твоя старуха! – откликнулся Блейк. Сейчас он рассматривал негритянку. – Подвиньте-ка ее на дюйм вправо, – приказал он грузчикам, и те, обливаясь потом, поспешили исполнить приказание.

– Не надо, Блейк, – сказала Сьюзан, – для нее это слишком драматично. На мои работы свет должен падать прямо и просто, а не под углом.

– Когда речь о мраморе, тебе виднее, милая, – любезно уступил он.

Наконец все было готово. Они с Блейком медленно обошли зал.

– Сюзанна, заранее приготовься к тому, что критики будут тебя трепать, и не переживай, – сказал он сочувственно.