Перл Бак – Гордое сердце (страница 66)
– Сюзанна, может быть, мне всем этим заняться? Так сказать, приготовить стези твои?
Но она покачала головой.
– Мне это будет в радость. Хочу сама сделать все, от начала до конца. Ты не возражаешь, если я использую девичью фамилию?
– С чего бы? – ответил он.
У дверей он ласково поцеловал ее и сказал:
– Сюзанна, все это просто поразительно хорошо… по-своему. Хотя, конечно, это не модернизм.
– Это то, что я вижу, – ответила она. – И не думаю о том, как это назвать.
– Да, – согласился он, внимательно глядя на нее, – ты действительно об этом не думаешь. Работаешь не головой, а чем-то другим – не понимаю чем. Это инстинктивная работа – то есть в каком-то смысле незавершенная. Ты делаешь наброски?
– Да, но потом все рву и работаю без них.
– Хм, – проговорил он. – Очень немногие на такое способны… – Сьюзан не совсем поняла, включает ли он ее в число этих «немногих». Блейк наклонился и поцеловал ее. – До свиданья, Сюзанна.
И ушел. Хотя нет: остановился у дверей, и в лице его промелькнула какая-то новая мысль.
– Пообедай со мной сегодня! – предложил он вдруг.
Уже много месяцев они не обедали вместе. Так сложилось как-то само собой, вместе с раздельным сном. Сьюзан поколебалась, взглянула на него. Она хотела провести сегодняшний день со своими статуями: еще раз их осмотреть, убедиться, что ничего не упустила. Если бы верила, что его приглашение сделано из любви, – не колебалась бы ни секунды. Но по блеску глаз Блейка, по тонкой улыбке скорее было похоже, что он задумал какую-то шутку, быть может жестокую. Однако Сьюзан отмела сомнения. В причудах ей с ним не тягаться; не стоит даже пытаться его понять.
– Хорошо, – спокойно ответила она. – Где? Дома?
– Нет, в
Они смотрели друг на друга. Теперь уже не было сомнений, что в глазах у Блейка пляшут лукавые огоньки.
– Вообще-то возражаю, – сказала Сьюзан.
– Да ладно тебе, это всего один раз! – принялся уговаривать он. – Ты должна прийти. Больше Соня здесь не появится. На следующей неделе она уезжает в Россию и следующей зимой останется в Москве. – Подойдя к Сьюзан, он неожиданно и сильно сжал ее плечо, а затем вышел.
При Блейке статуи притихли и помалкивали; но теперь, когда он ушел, Сьюзан выбросила из головы и его, и Соню и сосредоточилась только на них. Этому она научилась давно – много лет назад, когда умер Марк, – но лишь недавно овладела этим искусством в совершенстве. Теперь ее воля была почти всесильна.
У Блейка работа полностью зависела от настроения. То он трудился как одержимый, то никак не мог «настроиться».
– Боже, я никогда больше не смогу работать! – стонал он в отчаянии. Заставить себя заниматься чем-то «через не могу» у него не получалось.
Но Сьюзан умела вызывать в себе нужное настроение по собственной воле, словно нажимала кнопку на пульте управления гигантским генератором. Дальше все шло само, но первый момент – миг, когда протягиваешь руку и нажимаешь на кнопку, – требовал чистого усилия воли. Это чем-то напоминало наркоз: и здесь существовал переломный момент, когда требовалось покориться – только не сну, а мощному потоку, который подхватывал ее и нес вперед, отметая все лишнее…
Сьюзан полировала и шлифовала статуи, однако не слишком тонко: ее работы должны оставаться не гладкими, а шероховатыми, в этом их суть. Ее фигуры вырастали из грубого, необработанного камня или отделялись от высоких мраморных скал. Сьюзан работала, забыв о времени; а когда вспомнила и взглянула на часы, идти на обед было уже поздно.
«Не стоит мне сейчас встречаться с Соней», – была ее первая мысль, вместе с благодарным взглядом на каменных людей, заставивших ее забыть обо всем на свете. Она продолжила работу, с облегчением, хоть и с некоторыми угрызениями совести. Что подумает Блейк? Да не все ли равно? Быть может, он планировал какую-то мелодраматическую сцену. Блейк вообще не чужд мелодраме. Умеет рыдать как ребенок – оттого что в работе что-то не выходит или просто от усталости. Сама Сьюзан редко плакала, рыдающих мужчин тоже видела нечасто, так что в первый раз перепугалась. Но потом поняла, что эти рыдания ничего не значат – точь-в-точь как отчаянные вопли ребенка, которому не дали игрушку по первому требованию. Блейк просто совсем не умеет терпеть. Так что, когда он лил слезы, она просто давала ему выплакаться: не утешала, а со временем перестала и жалеть.
– Сюзанна, можно подумать, что тебе все равно! – воскликнул он однажды.
– Но ведь от слез тебе становится легче, – заметила она.
Блейк тут же перестал рыдать и вскричал гневно:
– Какая же ты бесчувственная!
– Вовсе нет, – твердо ответила она, – просто не позволяю чувствам играть собою.
Она научилась не поддаваться этим эмоциональным бурям, понимая, что для Блейка они проходят без следа, словно летние грозы. Но сама Сьюзан была иной. Буря способна потрясти ее до корней, выворотить из почвы – и, зная об этом, она была настороже и не позволяла себя разрушать. «Если сегодня, когда вернусь домой, он будет на меня сердиться, – думала она сейчас, – просто скажу правду: заработалась и забыла о времени. И пусть бушует сколько хочет – отвечать не стану».
Вдруг отворилась дверь. Сьюзан обернулась и увидела Соню в белом платье из плотного шелка. Соня стояла улыбаясь, и светлые глаза ее под белой шляпкой отливали зеленью.
– Можно войти? – спросила она.
– Входи, – ответила Сьюзан. – Я как раз вспомнила, что Блейк приглашал меня с вами пообедать, а я не пришла, и без всякой основательной причины – просто забыла.
Соня медленно приблизилась к ней.
– Забыла? Дай взглянуть тебе в глаза!.. Да, ты говоришь правду. Действительно забыла. Сьюзан, найдется ли в целом свете еще хоть одна женщина, способная забыть, что ее муж сегодня обедает со мной?
Сьюзан молча смотрела на Соню, пытаясь ощутить ее и понять. Пожалуй, она готова была не винить Блейка – или признать, что он не так уж виноват. Нужно быть совсем уж одержимым, чтобы не заметить обаятельную улыбку Сони, ее выразительное скуластое лицо, уверенные, четкие движения крепко сбитого тела. А если кто-то здесь и одержим своим делом – это не Блейк.
– Не хотела уезжать, не повидавшись с тобой, Сьюзан, – продолжала Соня своим глубоким, бархатным, словно позолоченным голосом. – Знаю, что обо мне с Блейком ты думаешь много всякого. Много раз я хотела прийти и поговорить с тобой, но… не пришла.
Что кроется в глазах этой женщины? Сьюзан мучительно в них вглядывалась. Соня подошла к своему портрету и остановилась перед ним. Протянув мускулистую руку, погладила себя по мраморной щеке.
– Ты изобразила меня в трех лицах. Но этого недостаточно. Лиц гораздо больше. И одно говорило мне: «Иди и во всем признайся Сьюзан…», другое: «Но ведь вы с Блейком даете друг другу то, что необходимо вам обоим!» Еще одному Блейк говорил: «Соня, я ничего не отнимаю у Сьюзан. Сьюзан все понимает». Так что…
Она пожала плечами, улыбнулась и положила руки на плечи своим каменным двойникам.
– Вы с Блейком все еще любите друг друга? – спросила Сьюзан.
– А что говорит Блейк? – поинтересовалась Соня, не глядя на нее.
– Ни да ни нет, – ответила Сьюзан.
– Я скажу: и да и нет, – произнесла Соня. Бросила на Сьюзан быстрый взгляд и вдруг расхохоталась своим чистосердечным русским смехом. – Впрочем, не буду тебя смущать. Что бы ни было между мною и Блейком, с этим покончено. Я уезжаю домой на год или на два, не меньше. Когда вернусь – буду уже другим человеком. Я никогда не остаюсь прежней. Каждый год я другая. Обещаю! Я даже волосы перекрашу.
– Но глаза останутся, – заметила Сьюзан.
Она ощущала в Соне нечто родственное Блейку, но не ребяческое – скорее дикое, эльфийское. Должно быть, это называют «темпераментом». Но Сьюзан другая. Никогда она не смогла бы творить как они: в неверных вспышках гнева, страсти, прозрений и предательств. Созданные ею люди вырастали из глубин ее существа и стояли на прочном, как камень, основании. Все в ее жизни так или иначе исходило из этого основания; из этого же твердого камня бил и вечный родник творческой энергии. Этот родник не требовалось ни пробуждать вином, ни подпитывать любовью, как постоянно поступал Блейк – Блейк, и Соня, и все их окружение. Для вдохновения Сьюзан не требовалось ничего, кроме удовлетворения простейших базовых потребностей: еда, сон, самое простое взаимодействие с другими – и время, дающее возможность обдумывать и творить. Все это она поняла сейчас – и так же ясно поняла, что не хочет больше ничего знать о Соне и Блейке. Это осталось в прошлом.
– Сьюзан, не оглядывайся ни на что! Иди своей дорогой! – возбужденно и страстно говорила ей Соня.
– Так и сделаю, – ответила Сьюзан. – В сущности, уже так делаю.
Взгляд Сони заблестел смехом.
– Ах, Сьюзан! – воскликнула она. – Прощай, милая Сьюзан! Помни, эта Соня никогда уже к вам не вернется!
Она расцеловала Сьюзан в обе щеки теплыми мягкими губами.
– Ты всегда будешь одна, потому что ни на кого не похожа, – но тебе никогда не будет одиноко, – сказала она на прощание.
И, уже уходя, помахала рукой с порога.
– Прощения не прошу, – бросила она. – Я ведь не нанесла тебе вреда!
Она ушла. А Сьюзан стояла посреди мастерской, слушая, как эхом отражаются от стен роковые слова, преследующие ее всю жизнь: «Ни на кого не похожа». Теперь она с ними не спорила. И не страшилась. Это правда. Посидев немного и отдохнув, она надела шляпу и вышла на улицу.