Перл Бак – Гордое сердце (страница 65)
Ей пришло в голову: она ведь никогда не открывала Блейку эту часть себя. Быть может, если сделать это сейчас, они смогут соединиться по-новому. На рассвете она решила рассказать ему о своих семи статуях и спросить совета, как их лучше выставлять. Пожалуй, это ему понравится. Да, в этой глубочайшей области своей жизни она готова ничего больше от него не скрывать. Довольно она прятала себя – пора с этим покончить. Приняв такое решение, Сьюзан почувствовала себя счастливее и с облегчением уснула.
И наутро оказалось совсем не сложно сказать:
– Блейк, не хочешь ли съездить посмотреть на то, что я сделала?
Блейк в светло-сером костюме был, как всегда, хорош собой и элегантен. В столовой уже накрыли завтрак; Кроун вносил глазированные фрукты и кофе. Сьюзан надела серебристо-белое домашнее платье, которое Блейку нравилось. На салфетке лежало письмо от Джона из летнего лагеря. Она была бодра и полна надежд, так что заговорила без долгих предисловий.
Блейк сегодня пришел в столовую раньше нее; при ее появлении он поднялся с места, а затем снова сел. Теперь же поднял на нее взгляд.
– Разумеется, хочу, – ответил он. И, секунду помолчав, добавил: – Мне часто хотелось спросить тебя, Сюзанна, над чем ты работаешь, но ты ведь у нас такая независимая!
Он улыбался, но в голосе Сьюзан различила раздражение. Или, может быть, ей просто так показалось.
– Я не знала, что ты об этом думал! – воскликнула она. – Ждала, пока ты сам заговоришь.
– Но почему? Я-то тебе показываю все свои работы!
Сьюзан взглянула на него. Что, если она и вправду слишком дурно думала о Блейке?
– Не знаю, – ответила она наконец. – Мне казалось, что эту часть моей жизни лучше держать от тебя подальше. Может быть, я считала, что тебе не понравится. Или, может быть, это оттого, что я женщина, – размышляла она вслух, – поэтому я чувствовала необходимость что-то доказать. Сначала сделать нечто серьезное и только потом говорить об этом. Честно, Блейк, не знаю. Я не думаю о том, почему делаю то или другое. Просто чувствую, что надо так, и делаю – вот и все.
– Вот это в тебе и пугает, – негромко заметил он.
– Пугает?
– Да. То, что тебя невозможно понять и предсказать.
– Кажется, я не понимаю, о чем ты, – сказала она.
– Вот о чем: ты мыслишь не так, как прочие, и это отделяет тебя от всех остальных. Не так-то легко с тобой сблизиться, Сюзанна. Знаешь, что почти все мои друзья тебя боятся?
– Боятся?! – изумленно переспросила она. – Но почему, Блейк?
– Сидишь, молчишь, наблюдаешь за ними… Им кажется, что ты мнишь о себе невесть что, а их осуждаешь.
– Но… но это же совсем не так! – Голос у нее задрожал, к глазам подступили слезы. – Я просто всегда наблюдаю за людьми, сама того не замечая, – так уж я устроена.
Они перекидывались упреками, как чужие, и это было нестерпимо. Слезы, долго сдерживаемые, хлынули по щекам.
– Не говори, что и ты меня не понимаешь! – прошептала она.
Но он, не поднимая глаз, не видя, что Сьюзан плачет, запустил новую стрелу:
– Разве женщинам не нравится быть таинственными и непонятными?
Сейчас Сьюзан снова ощущала безнадежное одиночество. Как она далека и от Блейка, и от всего мира! День за днем работает над изображениями людей – но живые люди от нее ускользают. До сих пор у нее не было времени завести друзей, начать с кем-то общаться. Даже собственных детей она видит изредка, урывками. А теперь и от Блейка закрывается на ночь. Затуманенными от слез глазами она смотрела на Блейка – но он на другом конце стола казался далеким, почти неразличимым.
– Блейк, поговори со мной! – взмолилась она. – Скажи мне что-то настоящее!
Заговори он с ней сейчас
Но он поднял взгляд и ответил все с той же улыбкой:
– Что тебе сказать, Сюзанна? Что ты прекрасно выглядишь сегодня утром? Но ты всегда прекрасна, и я так часто об этом говорю, что… Лучше ешь свой завтрак, а после завтрака поедем смотреть твои чудесные работы.
Он опустил пальцы в чашу с водой, где плавали несколько розовых лепестков, и промокнул накрахмаленной льняной салфеткой. Появился Кроун с почками и беконом, и Блейк принялся есть с неизменным аппетитом. Он всегда любил поесть, но не терял прирожденной стройности.
– Наконец-то, – с чувством сказал он, – нашелся кто-то, кто умеет готовить почки на вертеле!
– Очень рада, – ответила Сьюзан.
Это она потратила немало драгоценных часов на поиск кухарки, поскольку почки на вертеле – любимое блюдо Блейка – здешний повар готовил не так, как ему нравилось. Помощь пришла с неожиданной стороны. Джейн с обычным своим мрачным видом сказала:
– Да ежели пожелаете, мэм, я буду каждое утро спускаться на кухню и жарить ему эти почки, по которым он так с ума сходит. Только объясните всем там, внизу, что я занимаюсь только этим!
– Спасибо, Джейн, вы всегда так меня выручаете! – воскликнула Сьюзан. А Джейн ответила загадочно:
– Погодите, недалеко уже времечко, когда я вам понадоблюсь всерьез…
– Так мы идем? – спросил Блейк.
Сьюзан немедленно встала, ощутив, что колени слегка дрожат. «Я его не боюсь», – напомнила она себе, а вслух сказала:
– Пойду переоденусь в уличное.
Они сели в автомобиль, и Банти торжественно проехал четыре квартала до мастерской. Так Сьюзан сама привезла Блейка в место, которое до сих пор от него скрывала.
– Сюзанна! – воскликнул Блейк, выходя из машины. – Но здесь так грязно… и шумно…
– На самом деле очень приятное место, – поспешно ответила она. – Главное, что внутри просторно.
Она первой взбежала по лестнице и отперла дверь. Но когда Блейк вошел, когда начал осматриваться, снова задрожала.
– Присядь, Блейк, милый, – попросила она, – а я сяду сюда, на подлокотник.
Он сел; она устроилась рядом и ждала с сильно бьющимся сердцем. Показывая свои статуи Дэвиду Барнсу, она была вполне в себе уверена, но теперь, под прищуренным взглядом Блейка, уже не знала, что думать. Они начали казаться ей скованными, тяжелыми, неуклюжими. Не скульптуры, а слегка обработанные каменные глыбы! Даже мысленно сравнивая их с тонкими, изящными работами Блейка, Сьюзан стыдилась их грубости.
– Знаешь, я… ошеломлен, – сказал наконец Блейк. – Сюзанна, это потрясающе! Когда ты все это успела?
– Работала почти каждый день, – ответила она.
– Я не ожидал от тебя таких крупных форм… – продолжал Блейк. Встал, прошелся между статуями. Сьюзан казалось, что они, как и она сама, следят за каждым его шагом, – но ни одна из них не дрогнула, не отступила.
– Разумеется, в них есть определенная простота… – начал Блейк, но не закончил. Снаружи взвыла пожарная сирена, следом послышались вопли детворы. Казалось, весь старый дом сотрясся от шума. Лишь мраморные фигуры не шелохнулись.
– Идею я понимаю, – снова заговорил Блейк, наклоняясь к пьедесталам и читая названия. – То, из чего выросла Америка. Корни, почва, составные части – что-то такое.
– Да, что-то в этом роде, – ответила Сьюзан. – Но это скорее чувство, чем идея.
Перед тройной Соней Блейк задержался надолго.
– А-а, – сказал он очень тихо, – ты ее видишь так – что-то вроде крестьянки. Я в ней вижу совсем другое.
– Она и есть крестьянка, – ответила Сьюзан. – Ее отец занимался сельским хозяйством в Хорватии, среди татар.
– А она это видела? – спросил Блейк.
– Пока нет, я ведь еще не закончила, – ответила Сьюзан. – Она приходила сюда только позировать.
– Да, – ответил он, – об этом она мне рассказывала.
С того вечера, когда у них был разговор о ней, в доме Соня больше не появлялась. Но Сьюзан, разумеется, понимала, что они видятся; и сейчас Блейк говорил об этом небрежно, словно не видя нужды ничего скрывать.
– У тебя все в мраморе? – спросил он.
– Да, – ответила она. А потом сказала: – Знаю, ты не любишь камень, но это мой материал.
Блейк не сводил глаз с мускулистого обнаженного тела Сони, и для Сьюзан это вдруг стало невыносимо.
– А моя чернокожая тебе нравится? – спросила она, и он повернулся.
– Да, – ответил он, – хороша. – И добавил, словно с удивлением: – Она в самом деле очень хороша, Сюзанна!
«Чему же ты удивляешься?» – хотелось крикнуть ей, но вслух она ответила только:
– Да, мне тоже нравится.
Дальше Блейк сделался очень предупредителен. Подробно рассказал ей, как подготовить выставку, дал имена и адреса и даже сказал: