Перл Бак – Гордое сердце (страница 61)

– Вовсе нет, – ответил Блейк. – Могу сказать точно: Сюзанна не умеет льстить, она для этого чересчур проста. Не обижайся, милая Сюзанна, но ты ведь у меня просто дурочка!

Он больше не сердился, и Сьюзан была этому рада. И потом, он прав: она в самом деле не умна. Стремительного, острого, гибкого ума, каким отличался Блейк и его друзья, ей недоставало. Мысль Сьюзан рождалась откуда-то из глубин ее существа, из сердца и чрева, созревала там медленно и тайно. Размышления она ощущала почти телесно, как беременная ощущает первые толчки ребенка. Не скоро поток крови доносил созревшую мысль до мозга; и еще больше времени проходило прежде, чем Сьюзан высказывала – если вообще высказывала – то, что жило у нее внутри. Она улыбнулась Блейку.

– Потанцуйте еще, – попросила она. – Вы оба так хороши!

Блейк со смехом встал.

– Ах, Сюзанна! – воскликнул он. – Моя безупречная женушка!.. Идем, Соня!

Они танцевали; и вдруг откуда-то сверху упал луч прожектора, отделив их от всех остальных. Люди узнавали Соню, а Блейк был доволен, что с ней вместе узнают и его. Лицо его было сейчас холодным, неприступным. Он словно никого не видел и не замечал; но Сьюзан, прекрасно изучившая Блейка, понимала, что он видит и подмечает все, что именно поэтому глаза у него полуприкрыты, а красивое лицо лишено всякого выражения. Оркестр негромко заиграл свинг – для Блейка и Сони. Все вокруг смотрели на них. Сьюзан попросила у официанта карандаш, схватила меню и начала зарисовывать их быстрыми, размашистыми движениями, уже представляя, как изобразит Соню в мраморе. Пожалуй, эта статуя войдет в ее «Американскую коллекцию». Сьюзан назовет ее «Русская танцовщица».

Вечером, когда все трое вернулись домой, Сьюзан первой вошла в гостиную и обернулась, удивленная тем, что Блейк и Соня медлят. Она увидела, как в темном холле Блейк привлек Соню к себе и быстро, страстно поцеловал. Сьюзан отвернулась и быстро подошла к огню; а секунду спустя они уже, смеясь, вошли за ней следом.

– Распорядись, чтобы нам принесли выпить, – попросил Блейк.

Камин горел ярко – Кроун растопил его, не жалея поленьев; но Сьюзан совсем не чувствовала тепла. Блейк и Соня!.. И этот поцелуй совсем не взволновал их обоих. Значит, он не первый.

– Да, конечно, – ответила она словно в тумане и позвонила в колокольчик, вызывая слугу, потому что так приказал Блейк. Села на край дивана, протянула руки к огню. Ей было холодно и хотелось согреться. Кроун принес виски с содовой – только два бокала, Сьюзан никогда не пила.

– Кроун, – обратилась она к нему, – мне, пожалуйста, принесите тоже.

– Да, мадам, – с некоторым удивлением ответил тот.

– Очень холодно сегодня, верно? – быстро сказала Сьюзан, обращаясь ко всем.

– А мне нет! – рассмеялась Соня. – Мне всегда жарко! Ах, как спать хочется! – Соня зевнула, прикрыв рот смуглой рукой. – Блейк, отвези меня домой, вот только сначала допью. Сьюзан, так я приду к вам завтра утром, в десять, хорошо? В самом деле, это очень интересно: мой портрет в мраморе! Ведь мрамор вечен. Сама я превращусь в прах, и портрет Блейка разобьется, словно какой-нибудь старый горшок, – а мрамор будет жить!

– Это правда, – ответила Сьюзан.

Нет, никто из них не смущался. Для них это не первый поцелуй.

У себя в комнате, в постели, она ждала, пока Блейк отвезет Соню в отель и вернется. Появился он очень скоро, без задержки, и присел к ней на кровать. Был таким же естественным, таким же обаятельным, как всегда в три часа утра, и Сьюзан просто не могла спросить его: «Скажи, зачем вам с Соней понадобилось целоваться?»

Если она так спросит, он просто пожмет плечами и посмеется над ней. «Ты же не ревнуешь? – спросит он. – Поцелуй, Сюзанна, ничего не значит. Ты и сама можешь целовать кого пожелаешь».

А если она ответит честно: «Не хочу целоваться ни с кем, кроме тебя, Блейк» – он снова рассмеется. «Тогда поцелуй меня», – скажет он, и она, как всегда, покорится.

Поэтому Сьюзан промолчала. Ей не хотелось его целовать.

– Знаешь, Сьюзан, Блейк прав, – сказала Соня. Она танцевала, замирая то в одной позе, то в другой, и сыпала отрывистыми репликами. – Ты и вправду очень проста.

– Вот как? – откликнулась Сьюзан. – Что ж, у меня нет времени об этом думать. – Она торопливо зарисовывала одну позу за другой.

– Блейк – он вот такой…

С этими словами Соня принялась танцевать короткими, нервными, обрывистыми шажками. И тело ее каким-то образом передало самую суть Блейка. На миг она словно превратилась в Блейка, оставаясь совершенно на него не похожа. Сьюзан перестала рисовать и только смотрела во все глаза. Зарисовать это было невозможно. Она не понимала, как запечатлеть на бумаге то, что делает Соня. Глядя на нее сейчас, Сьюзан вдруг подумала, что никогда не хотела сделать портрет Блейка. Его невозможно представить в мраморе. В нем есть нечто ускользающее, то, что нельзя схватить и удержать. Но это неопределимое нечто прекрасно передала своими отрывистыми движениями Соня.

– А ты такая… – Соня остановилась, встряхнулась и начала танцевать совсем по-другому: медленно, плавно, немного скованно, используя самые простые движения. – Простая как ребенок: ни тщеславия, ни кокетства. В Блейке есть кокетство, а в Сьюзан нет. Сьюзан печальна, хоть сама не сознает этого. Грустит не о себе, а о том, что жизнь втайне грустна, что все наши радости длятся лишь миг. А грусть длится долго. В основе жизни – скорбь: кто это поймет, тот обретет мир…

Но Сьюзан уже не слушала. Она рисовала углем так быстро, как только могла, в обычной своей манере – резкими жирными черными штрихами. Она никогда не делала эскизов. Даже на бумаге у нее всегда представала массивная трехмерная фигура – такая, какой она станет в мраморе.

– Вот так, – сказала она, – достаточно. Теперь у меня есть то, что нужно.

Соня остановилась, подошла к ней и взглянула на рисунки.

– Ты меня видишь совсем по-другому! – воскликнула она. – Какая же из двух Сонь настоящая? Кому мне верить, Сьюзан или Блейку? Кто я?

Сьюзан не отвечала, да и не слышала. Она в задумчивости обходила свой мрамор и наконец остановилась перед одной округлой глыбой. Все утро Сьюзан и не вспоминала о том, что вчера Блейк поцеловал Соню. По крайней мере, смутную боль, угнездившуюся где-то внутри, едва ли можно было назвать воспоминанием.

Однако через несколько месяцев, майским утром, об этом безжалостно напомнила Мэри. Сьюзан тогда заканчивала первую из трех фигур Сони, которые должны были образовать круг. Каждая отражала какую-то часть Сони, а вместе они воплощали ее целиком: Соня в гордой и смелой позе, в порыве ввысь; статичная Соня, крепко стоящая на земле, с руками, сложенными на груди; и Соня поникшая, как ива. С такой трудной задачей Сьюзан еще не сталкивалась: ведь пространство, разделяющее три фигуры, здесь было частью целого. Тела не соприкасались, но вырастали из одного основания: одно движение плавно перетекало в другое, а то в третье, и это бесконечное движение связывало их друг с другом. Все линии были просты, даже аскетичны. Сьюзан ваяла не Соню – она ваяла сам танец, отображенный в камне.

Мэри заглянула к ней как-то в полдень.

– Иду обедать, – сообщила она. – Кстати, на следующей неделе отплываю в Париж. Парсдейл и Пур посылают меня туда за новыми идеями. Обычно ездит мисс Блюм, но мне повезло – у нее аппендицит.

Мэри похудела сильнее прежнего, держалась еще увереннее и резче. Достав носовой платок, она смахнула мраморную пыль со стула и села.

– Обедать будешь с Майклом? Давно не видела вас обоих, – заметила Сьюзан. Она, не прерываясь, работала над изгибом воздетой ступни Сони.

– А, Майкл! – ответила Мэри. – Нет, он теперь на меня обиделся.

– Хочешь сказать, вы расстались? – Сьюзан подняла взгляд от Сониной ноги.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Мэри, глядя на свои узкие смуглые руки с винно-красными ногтями. – Как можно расстаться, если мы никогда и не были вместе?

Сьюзан помедлила с ответом.

– Я не знаю как, – сказала она, – потому что вообще ничего толком не знаю о вас двоих. Вы не женитесь друг на друге, но он не женится, а ты не выходишь замуж и ни за кого другого.

– Замуж, замуж! – с гримаской протянула Мэри. Прежняя ее сдержанность и молчаливость теперь испарились, по крайней мере на поверхности. Теперь она говорила много, резко и нервно. – Ты, Сьюзан, всегда была просто одержима замужеством! Почему-то считаешь, что без этого женщина жить не может.

– Без этого в том числе, – мягко ответила Сьюзан.

– Если я когда-нибудь выйду замуж, – отрезала Мэри, – это будет деловое решение. Да, такое возможно. Решу, когда вернусь. Это зависит… от разных вещей.

– Майкл с тобой очень терпелив.

Сьюзан чуть-чуть наметила мышцу: на мраморе не появилось ни черточки, однако в камне, словно в живой плоти, теперь чувствовалось едва заметное напряжение.

– Майкл тут вообще ни при чем, – все тем же ясным, резким, как будто плоским голосом сообщила Мэри. – За него я никогда не выйду. Если выйду замуж, то за Беннифилда Родса.

Сьюзан остановилась и взглянула на сестру.

– Никогда о нем не слышала, – помолчав, сказала она.

– И тем не менее он важная шишка, – ответила Мэри. Она барабанила отполированными ногтями по подлокотнику, сопровождая свои слова негромким сухим стуком. – Основной держатель акций нашей компании.