Перл Бак – Гордое сердце (страница 62)

Сьюзан отложила инструменты и, не вставая с колен, неодобрительно взглянула на Мэри.

– Поэтому ты за него и выходишь? – спросила она.

В первый раз она заметила, что хоть красивые темные глаза Мэри прямо встречают ее взгляд, в этих глазах ничего не отражается. Они беспросветно черны; зрачки теряются в этой черноте.

– Почему я выйду замуж, если вообще выйду, – мое дело, – ответила Мэри.

– Как ты с ним познакомилась?

– Он часто бывает у нас в магазине.

– И сколько ему?

– Еще нет шестидесяти. Да и выглядит моложе.

– Представляю, как злится Майкл, – сказала Сьюзан. Ее охватила тошнота. Неужели в человеческих поступках совсем не осталось порядочности? Куда ушло из сердец все здоровое и светлое? На краткий миг она вспомнила Марка и пожалела о нем.

– С Майклом я всегда была абсолютно честна, – все так же звонко и безжалостно ответила Мэри. – Ничего перед ним не изображала. Дала ему все, что могла. Он знал, что я никогда за него не выйду.

– Но почему, Мэри?

Мэри сняла шляпку, пригладила коротко стриженные волосы и снова надела, немного набекрень. Открыв сумочку, достала пудреницу и напудрила свой прямой нос. Затем убрала все в сумку и защелкнула замок.

– Сьюзан, женщине, которая решится выйти за Майкла, придется распрощаться со всеми прочими своими стремлениями. А сам он ни с чем прощаться не будет. Мне пришлось бы стать каким-то придатком Майкла. А я не хочу. Не собираюсь быть ничьим придатком.

– Притом что его любишь?

– Люблю или не люблю, ответ – нет. Я такого не вынесу. Ты не думаешь, Сьюзан, ты только чувствуешь. Идешь по жизни вслепую, нащупывая путь наугад. Глаза у тебя закрыты и никогда не откроются. А у меня есть мозги, и я их использую. Строю планы на будущее. Чувства ничего не значат, когда речь о реальной жизни. Замужем за Майклом я бы никогда не понимала, сколько у нас осталось денег и чего ждать от завтрашнего дня. Видимо, он что-то унаследует от матери, но пока такое впечатление, что она доживет до ста лет. А живописью много не заработаешь – по крайней мере, тем, что он пишет.

– Но ведь ты могла бы продолжать работать? – заметила Сьюзан. Ей вспомнился Майкл много лет назад – мальчик, что однажды вбежал к ней на чердак и оставил там рисунок: самого себя, скачущего сломя голову к темному лесу.

– Могла бы, но не буду, – ответила Мэри. – После замужества я хочу оставить работу. А если это невозможно, лучше останусь как есть.

Сьюзан снова взяла молоток и резец. Ей хотелось бить по мрамору изо всех сил. Она вдруг очень разозлилась.

– Такие женщины, как ты, – сказала она медленно, – такие, как ты, уже много веков тянут нас назад. Единственная надежда для нас – научиться принимать все, что дает жизнь. – Оставив нежный свод ступни танцовщицы, Сьюзан начала стесывать основание статуи. Она яростно била молотком по камню, и эхо ее громовых ударов отражалось от стен. Однако даже в гневе Сьюзан ни на мгновение не теряла из виду то, что делает. Руки ее так и летали над мрамором, оживленные инстинктом. – Ненавижу женщин, которые думают только об одном: как бы побольше выдоить из мужчины! Посмотри на Люсиль и беднягу Хэла! Она себя считает порядочной женщиной. И не понимает, что выдоила Хэла досуха, что лишила его всякой собственной жизни. Он ничего больше не делает – только поддерживает Люсиль. С утра до ночи вкалывает, чтобы прокормить ее и одеть, потом приходит домой и начинает мыть посуду и укладывать детей в постель, потому что Люсиль устала. Вот и вся его жизнь. А кто такой Хэл на самом деле, на что он способен – никому не известно. Он и сам этого не знает: никогда не было времени выяснить. Нет, Мэри, не выходи за Майкла! Ты ему большое одолжение сделаешь тем, что не выйдешь. Потеряв надежду, он, быть может, забудет тебя и станет тем, кто он есть, – великим художником. Жаль было бы, если бы он жизнь положил на то, чтобы ты могла сидеть дома!

Все это она почти выкрикнула между звучными ударами молота.

А когда ее пламенный молот отгремел, тихим ледяным ручьем прожурчал ответ Мэри:

– Твои теории, Сьюзан, не работают. Никто на свете не может иметь все. Даже ты сама. – Помолчав, она добавила бесстрастно: – Даже Блейка у тебя нет – он теперь с Соней.

Она встала.

– Знаешь, я не собиралась тебе говорить. Вообще-то это не мое дело. Но я знаю об этом с начала зимы. Вообще все в курсе, кроме тебя. Я это говорю, просто чтобы показать, что ты не права. Ты потеряла Блейка. Невозможно иметь все, даже если тебе кажется иначе.

На это ответить было нечего. Мэри выдернула у нее почву из-под ног. У Сьюзан не было больше сил вздымать молоток, бить по резцу, откалывать куски камня. В тишине, остро чувствуя, как вдруг пересохло во рту, она положила инструменты.

– Ты всегда меня ненавидела. Почему? – с трудом выговорила она.

– Я совсем не ненавижу тебя, Сьюзан, – ответила Мэри. Теперь в ее остром как бритва голосе слышалась нотка жалости. – На самом деле мне тебя жаль. Все вокруг понимают Блейка Киннерда лучше, чем ты. Просто удивительно, что вы женаты почти три года – и все еще вместе. В самом деле, для тебя это большой успех! До Сони я ни о ком не слышала, так что…

– В июне будет три года, – еле слышно прошептала Сьюзан.

Солнечным июньским днем три года назад они с Блейком расписались в парижской мэрии. Она почувствовала, что должна выйти за него замуж, – пошла и сделала.

– Майкл как раз недавно мне говорил: мол, невероятно, что вы до сих пор не разбежались. Ты же совершенно не во вкусе Блейка. Ты, Сьюзан, и вправду проста как не знаю кто. Совершенно непохожа на его обычное общество.

Все еще стоя на коленях, Сьюзан глядела на Мэри снизу вверх. Может, она и права. Сьюзан слишком проста – и для Блейка, и вообще для кого бы то ни было. То же самое говорила ей Соня. Только Марк не считал ее простушкой. Но он был еще совсем юным и слишком рано умер. А она и вправду не способна ни понять человеческую изворотливость, ни дать ей отпор. Слишком глубоко погружена в реальность – или, быть может, в мечты.

– Что ж, прощай. – Мэри наклонилась и на миг приложила к щеке Сьюзан холодную смуглую щеку. – И не переживай так. Зато с творчеством у тебя все хорошо. Эта негритянка просто потрясающая – должна признать, Сьюзан, ты растешь над собой.

Сьюзан видела, что Мэри и вправду старается смягчить удар, – но слишком поздно. Она поднялась на ноги.

– Прощай, Мэри, – сказала она. – Прости за все, что я наговорила. Разумеется, ты сама знаешь, что для тебя лучше.

– Вот именно, – ответила Мэри. И вышла, торжествующе улыбаясь крепко сжатыми алыми губами.

Распрощавшись с Мэри, Сьюзан опустилась в кресло, с болезненной ясностью припоминая поцелуй Блейка и Сони. Что означал этот поцелуй, к чему он был и зачем? Этого она не понимала. С какой стати Блейку целовать Соню, если он ее не любит? Это у Сьюзан не укладывалось в голове. Выходит, все-таки любит?

«Придется спросить у него самого», – решила она наконец.

Ничего другого Сьюзан придумать не смогла. Не шпионить же за ним, в самом деле! Не говоря уж обо всем прочем, у нее просто нет времени выяснять, куда и с кем он ходит в течение дня. У нее работа.

Сьюзан взглянула на часы. Хотелось вернуться домой и поговорить с Блейком немедленно. Но сейчас только час дня – его, скорее всего, нет. Блейк редко обедал дома, если не работал, а сейчас он как раз готовил свою следующую выставку. Сьюзан знала: он надеется и ждет, что хотя бы несколько скульптур с этой выставки удастся продать в музей. Она вздохнула и достала из кармана пальто пакет с сэндвичами, который каждое утро торжественно вручал ей Кроун.

– Благодарю вас, Кроун, – всегда говорила она и убирала сэндвичи в карман. Однажды он спросил:

– Не желаете ли, мадам, чтобы вам доставили обед?

Но она, с ужасом вообразив, как помешают ее работе суетящиеся слуги с подносами, поспешно ответила:

– Нет-нет, не надо, сэндвичи меня вполне устраивают.

Она поела, затем подошла к раковине, наклонившись, попила воды из-под крана. На миг остановилась, не зная, что делать дальше, – и, так ничего и не придумав, решила вернуться к работе. Лишь раз замерла, пораженная мыслью: «Как я могу? Это же Соня, ее тело!..» Тряхнула головой – и продолжила. Желание продолжать, закончить то, что начала, сидело в ней куда глубже переживаний из-за Сони. Это была уже не Соня – это была ее работа.

В столовой за ужином Блейк оживленно рассказывал о том, как сложно было убедить старого Джозефа Харта, что он не просто «лепит куличики». Когда он сделал паузу, Сьюзан спросила:

– Блейк, и это все?

– По-моему, Сюзанна, для одного дня вполне достаточно, – дружелюбно откликнулся он, закончив свой рассказ.

Нынешний Блейк ничем не отличался от себя прежнего. Пока он говорил, Сьюзан не сводила с него глаз и пыталась понять: быть может, все-таки что-то в нем изменилось? Должна же новая любовь оставить на человеке какой-то, пусть самый скромный след! Но взгляд серых глаз Блейка был все так же холоден и ясен, рука, стряхивающая пепел с сигареты, не дрожала, да и поцелуй, которым он приветствовал Сьюзан перед ужином, был ничем не хуже прежних поцелуев. Переодеваясь у себя в комнате, она поборола искушение надеть красное платье с золотом, что блистало и переливалось у нее в шкафу. Но делать что-то такое, что можно расценить как кокетство, показалось ей невыносимо стыдным. Впрочем, не было нужды и назло ему надевать голубое. В конце концов Сьюзан остановилась на простом платье из белого шифона, а длинные волосы, как обычно, зачесала назад и убрала в узел. Блейк ничего об этом не сказал; он был поглощен своими заботами.