Перл Бак – Гордое сердце (страница 63)
– Дело в том, что у меня есть к тебе вопрос, – сказала Сьюзан. Только что подали салат, и на несколько минут они остались одни. Сьюзан торопилась заговорить, пока не появится Кроун.
– Да? – Блейк вопросительно вздернул тонкие черные брови. Ни малейшей тревоги в его голосе не слышалось.
– Сегодня ко мне заходила Мэри, – сказала Сьюзан. – Она рассказала, что у тебя с Соней роман. Блейк, это правда?
Теперь ей удалось его удивить! Он отложил вилку, неторопливо промокнул рот салфеткой.
– С чего Мэри вздумала тебе об этом рассказывать? – поинтересовался он.
Так же негромко и спокойно Сьюзан объяснила:
– Это вышло случайно. Не то что она пришла посплетничать. Уверена, ничего такого говорить она не собиралась. Но я наговорила ей обидных вещей, и она мне так отплатила.
Она ждала, что будет злиться на Блейка, – но сейчас, чувствуя на себе его взгляд, совсем не злилась. Напротив, ее охватило какое-то мертвое безразличие.
– И ты теперь на меня обижена? – поинтересовался он.
– Нет, – ответила она. – Нет, не обижена – но должна знать правду. Не играй со мной, Блейк, просто скажи все как есть.
Как видно, она поставила перед Блейком непосильную задачу. Он надолго задумался, кроша на тарелку хлеб.
– Соня… ну, Соня с кем только не заводила романов! Это часть ее натуры, знаешь ли. Пожалуй, и часть ее искусства.
– Блейк, просто скажи как есть, – повторила она.
– Легко сказать, Сюзанна! – ответил он. – Здесь нет простых ответов. Соня не имеет ни малейшего отношения, например, к тому, что я чувствую к тебе. То, что она меня отчасти… привлекает, не отрицаю. Да и к чему отрицать? Знаешь, я тоже мог бы устраивать сцены из-за того, что, когда мы познакомились, ты работала в мастерской Дэвида Барнса, но ведь не стал. Люди вроде нас с тобой особенные, такими уж созданы. У нас большие потребности. И мы делаем то, что делаем, просто потому, что не можем иначе.
Сьюзан потрясенно уставилась на него.
– Так ты думал, – начала она, – что Дэвид Барнс и я…
Он покачал головой и успокаивающе протянул руку.
– Да нет же, Сюзанна, ничего такого я не думал! Я принял тебя такой, как есть, и сейчас принимаю такой, как есть. Что бы ты ни делала, ты остаешься Сюзанной.
В его голосе и в лице читалось такое спокойствие, что Сьюзан была совсем сбита с толку. Она ухватилась за произнесенную им фразу. Должна же быть где-то истина – настоящая, абсолютная истина!
– Ты хочешь сказать, что не можешь… не любить Соню?
– Сюзанна, милая моя простушка! Забудь ты о Соне. Что я о ней думаю, к нам с тобой не имеет никакого отношения.
– Нет, Блейк, имеет. Все, что ты думаешь, все, что чувствуешь, имеет отношение ко мне.
Ей казалось, что она разыскивает Блейка в густом тумане. Голос слышен, а лица не разглядишь.
– Сюзанна! – В его голосе послышалось нетерпение. – Можно попросить тебя никогда больше не поднимать эту тему?
– То есть ты мне ничего не ответишь?
– Не думаю, что это как-то тебя касается, – холодно и сухо ответил Блейк.
В этот миг он очень напоминал своего отца: такой же бледный, холодный и не то чтобы недобрый – скорее неспособный ощутить никого, кроме себя. «Дорогая, об этом мы больше говорить не будем» – так же сухо, должно быть, объявлял старый мистер Киннерд матери Блейка. И она покорно отвечала: «Хорошо, Артур. Прости». «Ничего страшного», – снисходительно отвечал он. А потом говорил сыну: «С твоей матерью я был очень счастлив». Но она умерла много лет назад, хоть и была гораздо моложе своего мужа. Умерла, когда Блейк был таким маленьким, что теперь совсем ее не помнил. Но, быть может, она успела увидеть в своем маленьком мальчике еще одного старого мистера Киннерда – и жизнь для нее утратила смысл. Ведь ничего больше не осталось…
«Какое же счастье, – беззвучно кричало что-то внутри Сьюзан, – какое счастье, что у меня есть не только Блейк! Не только любовь! Не будь у меня ничего другого…»
Подняв на него прямой, твердый взгляд, она вдруг сказала то, чего совершенно не ожидала:
– Блейк, я не обязана тебе подчиняться.
Казалось, это не ее голос – он исходит от одной из ее статуй.
– Ты знаешь, я смогу жить и без тебя, – произнес этот голос.
– Сюзанна…
– Нет, подожди, пожалуйста. Я не закончила. С Соней можешь поступать, как тебе угодно. Но пока ты не придешь относительно нее к какому-то решению, которое сможешь прямо и ясно изложить, – до тех пор, пожалуйста, оставь меня в покое.
– Сюзанна! – вскричал он. – Что за нелепость!
– Я могла бы спросить Соню, но не стану, – продолжала она, не сводя глаз с его лица. – Ты сам мне скажешь.
– Что я могу тебе сказать? Я не знаю!
– Я подожду.
– Дурацкая, ребяческая ревность! – пробормотал он. – Сюзанна, как ты с такой простотой вообще живешь?
– Да, я простой человек, – согласилась она. – И мне важно, чтобы все было четко и ясно. Моя жизнь должна быть мне понятна. Мне нужно понимать, на чем стою. Я замужем за тобой, ты женат на мне – значит, в нашей жизни нет места ни для кого другого. Вот так я это понимаю. Просто, да.
– Ты женщина, – перебил он.
– Более того, – откликнулась Сьюзан, – работающая женщина.
Произнося эти слова, она видела свою работу, ставшую для нее и свободой, и самовыражением, и убежищем, и опорой. Когда умер Марк, она не умерла с ним вместе – не умрет и теперь.
– Какая же Мэри дура! – сказала она вслух.
– Это уж точно! – согласился Блейк.
– Не поэтому, – отрезала Сьюзан.
Блейк глянул на нее вопросительно. Тут вошел Кроун с чистыми тарелками; разговор пришлось отложить. «Какая же Мэри дура, что хочет бросить работу!» – договорила Сьюзан про себя.
Остаток ужина прошел в молчании. Сьюзан не пренебрегала едой. Хорошее питание, крепкий сон, спокойный ум необходимы ей для работы. На время она забыла обо всем ради любви к Блейку – и этой любовью он едва ее не уничтожил. Но уничтожить горем не сможет. Она сумеет отделить горе от глубин своего существа, от того источника, из которого черпает вдохновение и силы.
Кроун накрыл кофе на террасе, и Блейк вышел туда следом за ней. Перед тем как сесть, вздернул голову и быстро, коротко ее поцеловал. Сьюзан не отшатнулась, не оттолкнула его. Спокойно налила кофе, подала ему чашку – и заметила, как в насмешливо-заинтригованном взгляде мелькнуло торжество победителя.
– По крайней мере, ты по-прежнему позволяешь себя целовать, – заметил он.
Сьюзан повернулась к нему.
– Как хороша сегодня река! – проговорила она.
В самом деле, река выглядела великолепно. Над водой, еще слишком холодной для теплой майской ночи, стелился туман, легкой дымкой поднимался кверху, и сквозь эту дымку мерцали звезды. От этого чудного пейзажа у Сьюзан вдруг сжалось сердце, и слезы навернулись на глаза. Что-то задрожало внутри – предвестник рыданий. Нет, ей не все равно. Она по-прежнему любит Блейка – очень любит.
Она подождала, глядя на окутанный туманом берег, а потом добавила спокойно и твердо:
– Но от того, что сказала сегодня, Блейк, я не отступлю.
Дэвид Барнс, снова приехавший в Нью-Йорк, осматривал семь ее готовых статуй.
– Что-то совершенно новое, – сказал он наконец. – Не вижу в них никаких следов Франции!
– Это американские скульптуры, – ответила она.
– Сомневаюсь, что вы сами в силах об этом судить, – ответил он. И немного погодя заметил: – Во всяком случае, Блейк на вас не оказал никакого влияния.
– Нет, оказал, – ответила она.
– Не вижу.
– Он сделал меня в большей степени самой собой, – ответила Сьюзан.
Барнс ждал, запустив обе руки в свою спутанную бороду, и она попыталась объяснить:
– Сами знаете, Дэвид, молотком и резцом я владею куда увереннее, чем собственным языком. Но мне кажется, когда мы с Блейком полюбили друг друга, вначале я самозабвенно отдалась ему и в нем потерялась. Целый год совсем ничего не делала. А потом один разговор с отцом заставил меня понять, что я должна снова найти себя – иначе в один ужасный день умру, так и не исполнив то, ради чего появилась на свет. А если так случится, ничто другое будет уже не важно. И я начала работать. Нужно было не впадать в зависимость от Блейка и его стиля, и в процессе я все более и более вырабатывала собственный стиль – бессознательно, на сознательном уровне лишь старалась ни о ком не думать.
– Хм! – проворчал он. – Что ж, теперь-то можно спросить: какого дьявола вы вообще за него вышли?