Перл Бак – Гордое сердце (страница 60)

Теперь Сьюзан понимала, что этой исполинской фигуре предстоит стать лишь первой из многих – и кто знает, сколько всего их будет? Но вокруг нее толпились фигуры и лица. Каждый день она встречала тех, кого стоило запечатлеть в мраморе. Из этого множества Сьюзан выбрала шведку, державшую вместе с мужем ресторанчик. Наемных работников там не было: муж и жена вдвоем готовили, мыли посуду, накрывали на столики, застеленные красно-белой клеенкой. В былые времена они, пожалуй, где-нибудь на Западе шли бы за плугом, запряженным парой быков. Однажды Сьюзан зашла к ним пообедать и, сидя за столом с россыпью домашних закусок, спросила у хозяйки:

– Не позволите ли вы с мужем посидеть здесь и порисовать вас за работой?

– Да на здоровье, – сердечно ответила женщина, – за погляд-то денег не берут, верно, Гус?

– Само собой, – откликнулся он, проходя мимо со стопкой тарелок.

Целых две недели Сьюзан приходила сюда каждый день: наблюдала, рисовала, слушала их разговоры. А затем порвала все свои рисунки и начала сразу набело, из паросского мрамора, фигуры, которые назвала «Американцы с Севера». Эти фигуры были одеты, в старинных шведских костюмах; они переселялись на новую землю и несли с собой все, что смогли захватить из старого мира. Тела их были высоки и крепки, лица суровы, закалены северным ветром.

Как-то раз, спасаясь от уличной жары, заглянул к ней Смайки. Присел на стул, долго разглядывал голову, над которой работала Сьюзан, и вдруг сказал:

– Это же Гус, верно? Очень на него похож, только больше.

Сьюзан кивнула, продолжая бить по камню резцом.

Все это время Блейк был просто очарователен. Быть может, они немного отдалились друг от друга, но в одном отношении, напротив, сблизились. Дни теперь проводили порознь, зато вечерами им всегда было что обсудить. Когда все моменты жизни проживаешь вместе, говорить особо не о чем. В то время каждый знал, что происходит с другим, и общались они больше прикосновениями и ласками, чем словами. Но значения слов яснее. Так что никакой потери Сьюзан не ощущала – а если и ощущала, то совсем чуть-чуть. Хотя иногда задумывалась, что, возможно, ей стоит пораньше приходить домой.

Однажды вечером она вернулась как обычно; болели натруженные плечи, ныли от долгого стояния ноги, но Сьюзан не замечала усталости. К ней возвращалась прежняя прекрасная форма. Было время, когда Сьюзан чересчур похудела, но сейчас была снова крепка и бодра, в полном расцвете сил. Она взбежала наверх, помылась, скинула уличное платье и надела другое, старое, ржавого оттенка, а затем отправилась искать Блейка. Пожалуй, он немного переменился к ней, пусть Сьюзан этого и не замечала. Теперь не шел к ней, как раньше, сразу, едва она возвращалась домой. Не наливал ей ванну, не расчесывал волосы, не выбирал ей сам платье. Нет, спокойно ждал в гостиной, пока она сама к нему спустится. И сейчас, когда Сьюзан наклонилась его поцеловать, в ответ поцеловал ее быстро и легко. Но ничего этого она не замечала. К тому же Блейк читал книгу о югославской скульптуре. Она присела рядом, взяла его за руку, тоже заглянула в книгу – и так они сидели вдвоем, пока Кроун не возвестил ужин. Сьюзан не задавалась вопросами о чувствах Блейка, зная, что, если снова отдастся ему полностью, он ее поглотит – накалом страсти, бурей эмоций, неустанными притязаниями на ее внимание. Да, они немного охладели друг к другу, но иначе она бы долго не протянула.

Они ужинали вдвоем; Сьюзан сидела тихо и слушала его рассказ о прошедшем дне. Потом вместе поднялись наверх, и Сьюзан внимательно осмотрела его работу, сразу поняв, что он хотел выразить и что ему удалось. Сейчас Блейк работал много и напряженно. Стиль был совсем не ее, но она различала красоту этих четких, летящих, словно проведенных пером линий, раскосых глаз и бровей вразлет, этих формализованных образов, которые он так любил и создавал, казалось, с такой легкостью.

– Это красота математики, выраженная в облике человека, – сказала она как-то раз, и Блейку это понравилось. – Ты в самом деле замечаешь и передаешь нечто очень важное, – тепло добавила она – не потому, что любила Блейка, а потому, что действительно так думала.

Следующей зимой – той же зимой, когда сделал гипсовую фигурку Марсии, – Блейк начал лепить Соню Правалофф, русскую танцовщицу, по которой все с ума сходили. Работал он очень быстро. Всего за месяц закончил Марсию, высокую и тоненькую, со склоненной головой и сцепленными тонкими руками, с коротко стриженными волосами, падающими на узкое личико. В самом деле, это была Марсия – с кошачьим телом, тонким и гибким, вся вдохновение, вся восторг.

Марсия уже перестала интересоваться чем-либо кроме танцев, а познакомившись с Соней на Рождество, неустанно твердила матери:

– Мама, не посылай меня опять в школу! Позволь мне учиться танцевать! Я хочу танцевать по-настоящему, как Соня!

– Соня ничего не знает, – холодно сказал Джон. – Она, может, и читать-то не умеет – ни разу не видел ее с книгой.

– Я тоже не люблю читать, – прикусив пальчик, быстро ответила Марсия. – Мне не нравятся книги, они как мертвые. Мамочка, разреши мне танцевать, пожалуйста, пожалуйста!

– Этому ребенку в самом деле стоит танцевать, – сказала ей Соня.

Она теперь часто заглядывала к ним на ужин, поскольку танцевала не больше трех раз в неделю. Кроме того, Блейк лепил ее портрет в своей пресловутой терракоте, с которой не мог сравниться ни один другой материал, и Соню завораживало, как из-под его пальцев проступает ее облик. То и дело она заглядывала к нему в мастерскую.

Наконец портрет был окончен, и Сьюзан впервые не понравилось то, что сделал Блейк. Она стояла перед летящей фигурой и молчала. Блейк ждал, уверенный, что услышит похвалу.

– Какая чудесная! Правда прелесть? – в восторге воскликнула Соня.

Она сидела на широком диване, подобрав под себя ноги, – в легком белом атласном платье, кажется вся состоящая из одних лишь мускулов.

– Блейк, ты гений! Как же мне нравится, какой ты меня сделал!

Но Сьюзан сказала с беспокойством:

– Что-то с ней не так.

– О чем ты? – спросил Блейк.

Сейчас Сьюзан не помнила, что они муж и жена, что все еще любят друг друга. Не помнила и о том, что она женщина и разговаривает с мужчиной. Она лишь смотрела на фигуру и понимала, что это не Соня. Блейк подчинил Соню собственному стилю и тем лишил ее неповторимой сущности. Не смог выйти за свои границы, чтобы увидеть ее такой, как есть. В первый раз инстинкт его подвел. В этот миг Сьюзан поняла: Блейк всегда будет ограничен самим собой. Какую бы натуру ни выбрал, лепить будет только то, что есть в нем самом. У него узко направленный дар, хоть и изумительно точный.

– Мне кажется, Блейк, – заговорила Сьюзан, – что для Сони не подходит пластический материал. – Она перевела взгляд на Соню. – Посмотри на форму ее головы, на тело. Это не глина, вообще не что-то пластическое. Это камень. Я часто об этом думала. Танец Сони вполне возможно запечатлеть в камне – в целой серии скульптур из мрамора или какого-то иного достаточно твердого камня, например хептонвудского. Ты сделал ее хрупкой, а она совсем не хрупкая: она массивная, мощная, в этой мощи и заключена красота ее танца. Ты сделал ее тоньше, воздушнее, чтобы глина выдержала, но в результате образ утратил силу и пропала самая суть. Это уже не Соня.

Она сразу заметила, что Блейк в ярости.

– Ты помешалась на своем камне, – процедил он, – уже не видишь и не понимаешь ничего, кроме камней! Я всегда верно передаю суть.

– Но Блейк, мне нравятся твои работы! – возразила она.

– Это лучшее, что я сделал, – упрямо объявил он.

– Марсия лучше, – ответила Сьюзан.

Она могла бы смириться, уступить, нежными словами и ласками уговорить его не сердиться – но не сейчас, когда речь шла о работе. В работе для нее не существовало ничего, кроме честности. Соня слушала молча, как-то странно поглядывая на них обоих светло-серебристыми раскосыми глазами на смуглом скуластом лице.

– Вы считаете, это не Соня? – вдруг спросила она у Сьюзан.

– Нет, – ответила Сьюзан. – Она не говорит вашим голосом. Когда в статуе есть жизнь, я всегда как будто ее слышу. Но это просто статуя. Она молчит.

– И все же я отправлю ее в академию, – отрезал Блейк.

– Блейк, за что ты на меня сердишься? – воскликнула Сьюзан.

– Я не сержусь, – ответил он и улыбнулся Соне. – Меня все это просто забавляет.

Перехватив его взгляд, еще горящий гневом, но направленный на Соню, Сьюзан вдруг тоже разозлилась.

– Соня, – сказала она громко и спокойно, – вы не согласитесь мне позировать? Я изваяю вас в мраморе и покажу Блейку, что имею в виду.

– И вы тоже? – воскликнула Соня, расхохотавшись громко, от души, как смеются русские. – Конечно, почему бы и нет? Будет забавно!

– Пойдемте куда-нибудь, – резко сказал Блейк. – Меня тошнит от этого дома.

Они отправились в ночной клуб, где Блейк часто бывал. Он танцевал с Соней, а Сьюзан смотрела, подперев подбородок рукой, забыв обо всем, восхищенная и очарованная красотой их танца. Когда он вернулся к столику и холодно, одним движением бровей, пригласил на танец ее, Сьюзан лишь покачала головой и улыбнулась.

– Лучше еще посмотрю на вас с Соней, – сказала она.

– Вы нам льстите! – широко раскрыв глаза, воскликнула Соня.