Перл Бак – Гордое сердце (страница 59)

В тот самый день Сьюзан начала работу над статуей, которой предстояло прославиться на весь мир, – исполинской черной статуей негритянки, что сидит, расставив ноги, поддерживая руками полные, набухшие груди. С первым ударом молотка по резцу пришло и название: «Черная американка».

…Сьюзан нетерпеливо подняла взгляд. Ничего не разглядишь. Близилась ночь. В комнате уже совсем стемнело; мрак скрыл каменное тело, что было темнее самой тьмы. Сьюзан больше не видела очертаний мрамора – лишь различала их на ощупь. Если бы ночь не прервала ее работу! На миг Сьюзан замерла в сумерках, впивая в себя видение, ощущение этого существа, которое теперь стало ее собственным. Затем сняла халат, надела пальто и шляпу и, словно в тумане, отправилась по улице домой. Плечи у нее ныли, но сердце пело легко и радостно. И эта странная тайная легкость – легкость призвания – была слаще всего на свете. Даже слаще любви.

Странное дело, думала Сьюзан. Работать на глазах у Блейка или под затуманенным взглядом старого мистера Киннерда для нее невозможно, однако она совсем не возражает, когда посмотреть на ее работу приходят другие. Однажды утром к ней в окно заглянули мальчишки; подойдя ближе, она обнаружила, что они взобрались по узкому карнизу и теперь висят на окне, цепляясь за раму.

– Заходите, если хотите! – позвала она.

Мальчишки гурьбой вошли в мастерскую, шумно сопя, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.

– Я буду работать, а вы можете посмотреть, – сказала Сьюзан.

Мальчишки выстроились у нее за спиной и смотрели. Сьюзан уже освободила из камня голову негритянки; теперь вслед за головой потихоньку обозначались массивные плечи.

– Ух ты, – послышался за спиной сиплый шепот, – черномазая!

– Это на могилу, – сказал другой голос. – Я как-то раз был на кладбище, там целая куча таких каменных ангелов!

– Черномазых ангелов не бывает! – прошипел третий. – Ангелы все белые. Я их видел на представлении в «Радио-сити» под Рождество.

Еще некоторое время слышалось только сопение.

– Ладно, пошли, – прошептал еще кто-то, – тут больше ничего не будет.

Увидев все, что хотели, мальчишки ушли, а Сьюзан с удивлением заметила, что они вовсе ей не мешали. Их взгляды, такие живые и некритичные, не смущали ее и не обескураживали. Даже захотелось запеть вполголоса: «О, это сияние славы моей…» Старинная радость от своего дела росла и крепла, распространялась на все уголки ее существа: так влага летнего ливня проникает до самых потаенных корней жаждущего дерева. Сьюзан не понимала этого чувства, но о нем и не спрашивала. Достаточно и того, что оно есть. Она больше не сомневалась в себе.

Она охотно поделилась бы своей радостью с Блейком. Когда двое любят друг друга, разве не разделяют все – и прежде всего радость? Но Блейк в эти дни ходил мрачнее тучи: директор известного музея раскритиковал его первую выставку.

– Но милый, – говорила Сьюзан, изумленная его яростью, – ведь многим критикам выставка понравилась!

Наутро после открытия Блейк обложился газетами и за завтраком читал Сьюзан вслух все, что о нем написали. Без всякого смущения повторял броские звучные фразы: «Исключительная, пронзительная легкость», «полное понимание абстрактного», «без сомнения, наш ведущий модернист». Но рецензию в «Таймс» написал старик Джозеф Харт – и, вернувшись домой в самом радужном настроении, Сьюзан застала Блейка в ярости.

– Я на него в суд подам! – кричал он. – Как он смеет называть мои вещи «имитацией искусства»? «Изящные вещицы» – да, конечно, изящные, так и задумано; и что в этом плохого? Старый осел! Хочет, чтобы мы только копировали Микеланджело и греков. Он не понимает, что они для своего времени тоже были модернистами – поэтому и остались в истории! Мы неизбежно интерпретируем собственную эпоху – мы просто не знаем никаких других!

– Что ты, милый! Из-за какого-то одного старика…

– Даже один человек не имеет права быть таким идиотом! И потом, он не просто «какой-то старик». Он влиятелен. И где напечатано – в «Таймс»! – Не в силах усидеть на месте, Блейк начал мерить шагами гостиную. Рот его был сжат в тонкую линию, брови подергивались. – Обязательно подам на него в суд за клевету! – повторил он.

– Блейк, что за глупости! – воскликнула она. – Какое тебе вообще до него дело?

– Но я же знаю, что я прав! – взревел он.

Она думала, он никогда этого не забудет. Блейк дулся целую неделю, потерял аппетит и к еде, и к работе. Наконец, когда ее терпение было уже на исходе, Сьюзан получила письмо из Парижа. В нем говорилось, что Салон отверг ее «Коленопреклоненную».

– Вот мерзавцы, да как у них рука поднялась? – заметил Блейк уже без всякой злобы. И улыбнулся ей.

– Должно быть, сочли, что работа недостаточно хороша, – спокойно ответила Сьюзан, складывая письмо. О «Коленопреклоненной», статуе, изваянной в дни ее первой влюбленности в Блейка, она давно и думать забыла.

– И тебя это не волнует? – с любопытством спросил он.

– Волнует, конечно, – ответила она, – но не настолько, чтобы выбить из колеи. И потом, – добавила она, – для меня «Коленопреклоненная» осталась в прошлом.

– Тогда ладно, – сказал он. – Кстати, это может быть просто политика. Ты ведь иностранка, а французы очень закрытая нация… И потом, Сьюзан, ты ведь женщина, так что не жди…

– Чего? – спокойно спросила она.

– Такого же отношения, как к мужчине, – закончил он и в первый раз за эти дни рассмеялся. – Просто не думай об этом, Сюзанна, – с необычной для себя мягкостью добавил он.

Сьюзан с удивлением отметила про себя, что ее собственная неудача его утешила. Почему – этого она не понимала, да и не старалась понять.

Пришла весна, и Сьюзан обнаружила, что до сих пор не понимала, что это такое. В деревне о приближении весны возвещает сотня знаков. Снег тает и обращается в бурлящие потоки, зеленеют ивовые прутья, беспрестанно меняется ветер, и из-под слоя палых листьев пробивается первая бледная трава. Но здесь, в Нью-Йорке, вчера еще была зима, а нынче уже весна. В мастерскую Сьюзан приходила каждый день: она уже многих здесь знала. Чумазого уборщика звали Динни Кинг. Однажды зашла с ней поздороваться и миссис Кинг: в каждой руке у нее было по близнецу. Она посидела немного, глядя пустым взглядом на то, как Сьюзан работает, а собравшись уходить, заметила:

– Вот я и Динни говорю: куда как хорошо, когда на все хватает времени! Я бы со своими заботами такое не одолела.

Сьюзан уже познакомилась с Ларри, и с Пьетро, и со Славгой. Смайки иногда болтал с ней и рассказывал, как зовут остальных, указывая на них грязным пальцем:

– Это Конниганы, у них папаша помер. Зовут их Минти и Джим. Джим уже бывал в исправительном! А вон тот – Иззи, с ним мы играем не каждый день, а только когда захотим.

– А он не обижается? – спросила Сьюзан.

– Пусть и этому радуется! – презрительно ответил Смайки. Один, без своих приятелей, он становился довольно-таки дерзким.

Из голосов, доносящихся из окон, из плача и звуков ударов, из врачей и священников, входящих и выходящих из дома, складывались чужие истории. Однажды утром, придя, Сьюзан увидела, что на тротуаре лежит что-то вроде кучи тряпья, а рядом дежурит полицейский и отгоняет толпу любопытных.

– Это старая миссис Брукс с верхнего этажа, – поведал ей юный Микки Кинг. – Все твердила, что однажды возьмет да и прыгнет из окошка, – и глядите-ка, взяла и прыгнула! Круто! Папка мой на нее обозлился, но что ж теперь поделаешь – умерла так умерла.

День стоял чудесный – такой свежий, ясный весенний день; быть может, для седой старушки с переломанными костями это и стало последней каплей.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Сьюзан у полицейского.

– Да нет, мэм, чем тут поможешь. Разве только, может, этих чертенят уведете куда подальше? Нашли, понимаешь, себе развлечение!

– Так, все за мной, – громко объявила Сьюзан, – пойдем на угол, и я всех угощу мороженым!

Она возглавила процессию и, пересчитав мальчишек по головам, заплатила за мороженое для каждого. А когда вернулась, на тротуаре было уже пусто и чисто. Полицейский продолжал свой обход, а там, где лежала старая миссис Брукс, теперь сновали прохожие.

Надежно укрытая в гуще этой суетливой жизни, Сьюзан работала спокойно и размеренно, без спешки и без заминок, на долгие часы забывая обо всем остальном. Входила в мастерскую по утрам, а, отложив инструменты, выходила уже в ясный весенний вечер. Порой оборачивалась на стук капель по стеклу; дождь заглушал привычные уличные звуки – но длился недолго, и вот уже снова сияло солнце, а ребятишки радостно шлепали по лужам.

День за днем она стесывала и резала, то отсекая от мрамора крупные обломки, то нежно, словно кистью, обрисовывая линии губ и век, заостренные соски, изгибы коленей и щиколоток. «Черную американку» она закончила в первые дни лета.

Делия, закончив уборку, остановилась перед статуей и расхохоталась, держась за бока.

– Будь я по правде такая, вот был бы ужас! – воскликнула она. – До чего же мне полегчало, когда вы сказали, что эту бабу выдумали из головы! – Тут она остановилась и посерьезнела. – Не дай бог кто увидит и решит, что я не из порядочных!

– Никто не узнает в ней вас, Делия, – согласилась Сьюзан.

– Само собой, не узнает, – отвечала Делия. – Вот и слава те господи!