Перл Бак – Гордое сердце (страница 58)

– Модные штучки мне не понадобятся, – ответила она.

Сьюзан снова села. Пора начинать – но сначала надо понять, над чем она хочет работать. Однако здесь, вдали от Блейка, в месте, где он никогда не бывал и никогда ее не найдет, Сьюзан вдруг обнаружила, что думает только о Блейке. Она не уходит от него – нет, ей хотелось бы оставить все как есть. Но ему придется понять: это возможно, только если она в полной мере останется собой. Они должны быть равными, самодостаточными, должны обращаться друг к другу каждый из своей полноты. Пусть пока Блейк не понимает, как это возможно, – постепенно, день за днем, она ему покажет.

«Я смогу, – твердо сказала она себе. – У меня все получится!»

Мысли обратились к далекому прошлому. В те годы для нее не было ничего невозможного. Стоило о чем-то подумать, сказать себе: «Я этого хочу» – и дело сделано. Она вспоминала себя много лет назад: юную девушку, переполненную энергией, вечно занятую сотней разных дел, ни одно из которых не желала упускать. В те дни она гордо говорила Марку: «Я хочу все!» Теперь же изобилие и разнообразие жизненных целей для нее прояснилось и переплавилось в одну-единственную великую цель: творить. Можно сказать, с Блейком у нее был отпуск, чудесное путешествие на остров любви, – но теперь она вернулась и готова продолжать работу. А что теперь будет означать ее замужество? Этого Сьюзан не знала.

«Быть может, такие женщины, как я, просто не могут оставаться замужем», – подумала она. Дело не в Марке и не в Блейке: это из нее не выходит жена. Какая-то ее часть нуждается в полном одиночестве. Если это правда (а это правда), то перед любым мужчиной, которому она отдается, встает невыполнимая задача… Думая об этом, Сьюзан как никогда преисполнялась чувством острого, болезненного одиночества.

«Блейк, Блейк!» – мысленно взывала она. Как недоставало сейчас его рук, прикосновения, присутствия – чего угодно, лишь бы отогнать страшное понимание, что Сьюзан создана одиночкой.

«Но я никогда не была бы счастлива, если бы не вышла за Марка, не родила детей, если бы не узнала, что значит быть возлюбленной Блейка». Старая история, с легкой грустью подумала она. Она жаждет иметь все – а потом оказывается, что «всего» недостаточно. Сьюзан все же остается собой; а сама она, по своей сути, одинока.

«Что ж, теперь я знаю, кто я, – сказала она себе. – И это не стоит скрывать». Когда умер Марк, начала же она работать на чистой силе воли! И теперь Сьюзан взялась за свои инструменты, перебрала их по очереди: крепкий изящный молоток, резец с тончайшим лезвием. Карандаши и бумага: большие листы она развесила по стенам, карандаши заточила. И снова села, глядя на мраморные глыбы, каждую со своим неповторимым обликом, и думая только о Блейке. Как хотелось бежать назад, к нему, узнать, чем он занят, убедиться, что он все еще здесь! Но она не побежит. Будет и дальше любить Блейка всем сердцем, но не станет ограничивать себя этой любовью. Вместо этого встроит ее в нечто такое, что больше их обоих – и больше самой любви. Не станет больше покоряться ему: ведь часть ее не в силах покориться, как бы этого ни желала. Если не использовать эту часть, она начинает умирать, и смерть ее отравляет Сьюзан, как яд. Пусть ужас, испытанный в родительском доме, станет для нее благотворным напоминанием.

Вернувшись в полдень домой, Сьюзан чувствовала себя усталой и выжатой, но воля ее была бодра. Она готовилась выдержать гнев Блейка. Представляла, как скажет ему напрямик: «Блейк, возможно, мне не следовало выходить за тебя замуж. Но я так устроена, иной быть не могу; тебе придется любить меня такой или не любить вовсе».

Однако Блейк вовсе не сердился. Он вышел из гостиной ей навстречу, улыбаясь с очарованием и пылом первых недель их знакомства.

– Хорошо провела утро, Сюзанна? – спросил он и, не дожидаясь ответа, заторопился дальше: – А у меня утро было чудесное: пришло вдохновение! Похоже, мне полезно на тебя злиться! – Голос его звучал так дружелюбно, что она рассмеялась от облегчения.

– А ты на меня злишься, Блейк?

– Чуть-чуть, – весело ответил он. – Но теперь уже не злюсь. Иди посмотри, что я сделал!

Он подхватил ее под локоть и повел вверх по лестнице. «И чего я боялась, глупая? – думала Сьюзан. – Он тут же обо мне забыл. Ах, как я поработаю завтра!»

Блейк открыл дверь в мастерскую. Посреди комнаты, лицом к двери, застыла на пьедестале терракотовая кошка. Она выгнула спину и сердито шипела, выпустив когти, гневная и неотразимо грациозная.

– О, Блейк! – воскликнула Сьюзан.

– Хороша, правда? – с энтузиазмом спросил он. – Назову ее «Женщина».

Он рассмеялся и прильнул к ней в поцелуе. Все сегодняшнее утро Сьюзан выбросила на ветер из-за мыслей о Блейке – и сейчас, отвечая на долгий поцелуй, пламенно обещала себе, что больше это не повторится.

Сперва она начала работать над блоком бельгийского мрамора, несмотря на его «коварство», поскольку на следующее утро в мастерскую к ней на цыпочках, бесшумно, как тигрица, вошла огромная негритянка. Открыла дверь и тихо прикрыла за собой. Сьюзан, задумавшаяся в поисках темы для работы, смотрела на нее, как на чудное видение. Женщина была чистой африканкой, без примесей: глянцево-блестящая черная кожа, губы словно рассеченный апельсин, тело огромное и крепкое.

– Вам уборщицу не надо? – поинтересовалась она голосом глубоким и звучным, как пение скрипки. – Я на соседней улице стираю да убираю, а тамошние жильцы почище тутошних.

– Заходите, пожалуйста, – сказала Сьюзан. – Как вас зовут?

– Звать меня Делия, – представилась негритянка. Вошла, уселась на глыбу белого мрамора и рассмеялась, обнажая крупные белые зубы. – Что-что, а камни чистить до сих пор не приходилось! – со смехом объяснила она.

– Откуда вы? – спросила Сьюзан. – Кто вы? Кто были ваши предки?

– Да какие у меня предки! – отмахнулась Делия.

– Вы же откуда-то приехали сюда, – настаивала Сьюзан. – Ваш дед…

– Дедуля-то мой? Жил в одной семье в Виргинии. Говорят, его привезли из-за моря. А папуля мой сбежал на север.

– А вы где родились? – продолжала спрашивать Сьюзан. Как эта африканка сумела избежать прикосновения белых рук к ее первозданной черноте?

– Да прямо тута, в Ню-Ёрке, – весело откликнулась Делия, – тута и живу. Че еще рассказывать-то? Больше и неча. – Она задумалась, что-то припоминая. – Как-то раз выскочила за всамделишного белого ниггера, да тока для меня он оказался чересчур белый. Лупил меня, скотина такая. Уж и не знаю, где он щас, сто лет не видала. Мож, как-нить еще выйду за кого потемнее, тока пока не выходит – ребятня под ногами путается. Шестеро их у меня, самому малому еще и годика нету.

«Ну конечно! Бельгийский мрамор!» – думала Сьюзан, не слушая Делию. Она сидела молча, трепеща от открывшейся ей картины. Эти мощные плавные изгибы, массивные плечи и груди, бедра, подобные горам!..

– Если я заплачу вдвое больше, чем за уборку, – заговорила она, – вы позволите мне вас нарисовать?

– Это как? Просто сидеть, что ль?

– Да, просто сидеть.

– Да ведь я одета хуже некуда, тряпки-то на мне рабочие…

– Одежду всю снимете.

– Это как? Ващще телешом остаться?

– Если не возражаете, – подтвердила Сьюзан.

Делия встала, замотав головой.

– Ну нет, я в жисть свою нагишом перед леди не стояла! – Поразмыслив, она спросила жалобно: – Хоть исподнее можно не снимать?

– Да, конечно, – ответила Сьюзан.

– А дверь запрете?

Сьюзан повернула ключ в замке.

– Вот так еще куда ни шло, – со вздохом сказала Делия. – Деньги-то мне лишними не будут, это точно! Только вы, дамочка, отвернитесь.

Сьюзан отвернула голову.

– Ну и видок у меня, неча сказать! – проговорила Делия у нее за спиной.

Она сидела на глыбе паросского мрамора, сложив руки на огромных голых черных коленях, ссутулившись и повесив голову.

– Как дура сижу, – пробормотала она.

Сьюзан ее не слышала. Она торопливо зарисовывала Делию на больших листах бумаги, которые вчера развесила по мастерской. Сперва карандашами, потом отбросила карандаши и схватила мягкий черный уголь. Делия смотрела во все глаза.

– Неужто я по правде такая? – горестно спросила она. – Ох и разожралась!

– Вы прекрасны! – прошептала Сьюзан. – Прекрасны… прекрасны… – Она задыхалась от волнения. Скорее, скорее изучить ее тело и приниматься за работу!.. Но рисовала Сьюзан несколько часов.

– Че-то в животе урчит, – послышался, словно издалека, голос Делии. – Час-то обеденный.

Сьюзан взглянула на часы. Время давно перевалило за полдень.

– Ох, простите меня! – воскликнула она. Взяла сумочку, достала оттуда наличные. – Вот, – сказала она, – одевайтесь и идите хорошенько пообедайте!

– А убираться-то мне прийти, мэм?

– Да, – ответила Сьюзан. – Завтра. К завтрашнему дню здесь на полу будет очень много мусора!

Оставшись одна, она долго смотрела на рисунки. Потом сняла их со стен, один за другим, и порвала в клочки. Ее жадные до работы руки уже выучили все изгибы этого потрясающего черного тела. Рисунки не нужны: на них всего лишь Делия – а она видит нечто большее. Сьюзан начнет работать прямо в мраморе, нащупывая в нем не только Делию, но сам дух черного рабства – мощную черную женщину, которая, привезенная из Африки, чтобы служить белым господам, сумела впрыснуть в их вены каплю своей черной крови.