Перл Бак – Гордое сердце (страница 57)

– И это я могу, – откликнулся он.

– А вымыть окна?

– Это к моей старухе, – ответил он.

– Очень хорошо, – сказала Сьюзан. – Я сниму эту квартиру.

– Тогда я сообщу в контору, – гордо ответил уборщик.

– Когда я смогу въехать? – спросила она.

– Через неделю, – уверенно пообещал он.

Сьюзан спустилась по грязной лестнице. Толпа мальчишек у машины молча, выжидательно уставилась на нее. Сьюзан достала из сумочки пятьдесят центов.

– Спасибо, Смайки, – сказала она.

– Ух ты, и правда! – послышались голоса в толпе. – Точно, пятьдесят! Не соврала!

И мальчишки унеслись вниз по улице, увлекая за собой Смайки, словно пичужку, подхваченную ураганом.

Сьюзан проехала три квартала, свернула за угол и оказалась в тихом четырехугольном дворе, где в числе нескольких богатых семей жили они с Блейком.

– Дорогая моя, а вы не могли бы работать здесь? – спросил старый мистер Киннерд, когда она приехала к нему в Фейн-Хилл выбирать обещанный мрамор.

– Нет, боюсь, не смогла бы, – ответила Сьюзан. – Здесь очень красиво, но… нет. – В этом отдаленном месте, под добрым взглядом бесцветных глаз отца Блейка? Ни за что.

– Место у меня тихое, – заметил он.

– Да, правда, – мягко ответила она, – здесь чудесно.

В самом деле, здесь стояла глубокая тишина. Зима отступала беззвучно. Прекрасный старый дом, где родился Блейк, покоился в тени огромных деревьев, спящих и умирающих, хоть и готовых вновь зазеленеть. Нет, здесь невозможно работать. Только сидеть в праздности, медленно умирая день за днем, как и все вокруг.

– Хочу, чтобы вы взяли все, что вам понравится, – сказал мистер Киннерд, отпирая дверь склада. – Я вам их пришлю… куда прислать?

Она продиктовала улицу и номер дома.

– Не знаю этого места, – пробормотал он. – Там мастерская?

– Там я устроила себе мастерскую, – ответила Сьюзан.

Она прошлась среди мраморных глыб и, еще понятия не имея, что собирается делать, выбрала себе четыре: две сиенские, одну из Серавеццы и одну бельгийскую черную.

– Это коварный материал, – заметил старый мистер Киннерд, положив на черный бельгийский мрамор пепельно-серую руку. – Коварный, как сама красота. Будьте с ним начеку. – А затем добавил к выбранным ею три блока паросского мрамора.

«Годы моей жизни, запечатленные в камне», – подумала Сьюзан. Глыбы мрамора стояли перед ней, массивные, полные обещаний. Вечные.

– Обязательно покажите мне то, что с ними сделаете, – добавил старик.

Он стоял на фоне открытой двери, бледный, тонкий и стройный, как статуя, – словно олицетворение старости. Чистое искусство, которым можно восхищаться, но нельзя любить. Поддавшись порыву, она протянула ему теплую руку.

– Благодарю вас от всего сердца!

Он быстро коснулся ее пальцами и тут же отдернул ладонь. Пальцы были холодны и на ощупь как пепел.

– Блейк, – спросила она тем же вечером за ужином, – ты помнишь свою мать?

– Нет, – ответил он. – Она умерла, когда мне было два года.

– А твой отец когда-нибудь о ней рассказывал? – продолжала спрашивать она.

– Нет, говорил только, что они были счастливы вместе.

– Он с ней был счастлив или они оба?

Блейк бросил на нее острый взгляд.

– Мне помнится, – проговорил он, – он всегда выражался так: «Я был очень счастлив с твоей матерью». – И выгнул изящную бровь: – А разве это не одно и то же?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Да нет, конечно, одно и то же, – возразил он. – Будь ты несчастна, я бы сразу об этом узнал, верно?

– Даже если бы я тебе не говорила? – спросила она.

– Я бы все равно знал, – отмахнулся Блейк.

Сьюзан задумчиво взглянула на него, стараясь проникнуть в его душу. «Нет, – сказала она себе, – он ничего не знает о моем счастье».

Она полагала, что Блейк не заметит в ней ни малейших изменений. Да и никто не смог бы заметить или ощутить разницу – ведь эта разница существует лишь в ней самой. Сьюзан накинула узду на свою любовь. Теперь, когда Блейк идет работать, – она тоже будет работать, а не бездельничать часами, попусту растрачивая жизнь.

Она уже сказала ему, что сняла мастерскую неподалеку. На это Блейк ничего не ответил, однако начал тянуть время по утрам. Прежде, зная, что Сьюзан отправится вместе с ним в его мастерскую и будет смотреть, как он работает, вскакивал с кровати, полный нетерпения, и завтракал не дольше получаса. Теперь же приходил с утра в спальню к Сьюзан и задерживал ее в постели своей любовью.

Сьюзан с трудом сдерживала нетерпение. Она любила Блейка, но в этих утренних ласках видела какую-то извращенность, ребячество. Ночь прошла, наступает новый день – значит, пора за дело.

– Сюзанна, что с тобой такое? – восклицал он. – Ты ко мне переменилась!

– Вовсе нет, Блейк, – ровным голосом отвечала она.

– Тогда почему так торопишься вставать?

Поначалу она отделывалась разными отговорками. Но однажды поняла, что его боится, и сказала напрямик:

– Меня ждет работа.

– О, тогда извини! – сказал Блейк изменившимся голосом и встал с кровати.

Он стоял, завернувшись в халат, глядя на нее сверху вниз. Тонкие губы сжаты, глаза серы, как грифель, а голос, когда она взяла его за руку, холоден как лед.

– Ты же знаешь, я тебя люблю, – сказала она ласково. – Поцелуй меня, Блейк!

Он поцеловал так, словно ударил.

– Никогда больше так со мной не говори! – отрезал он.

– Блейк, ты же меня любишь?! – умоляюще воскликнула она.

– Люблю, – ответил он. – Но оставайся такой, какой я тебя полюбил.

С этим он вышел – и не вернулся, по своему обыкновению, посмотреть, как она одевается. Сьюзан поняла, что Блейк на нее сердит. Встретились они за завтраком; Сьюзан старалась умаслить его голосом и глазами, но Блейк держался с подчеркнутой холодностью. Один раз она протянула к нему руку, но на пути возник Кроун с подносом – руку пришлось убрать.

Сразу после завтрака Блейк поднялся наверх. Сьюзан стояла и смотрела ему вслед. Как ему удается быть сразу и жарким, и таким холодным? Хотелось побежать за ним; но вместо этого она надела пальто и шляпу и вышла на улицу. Банти, ожидавший на тротуаре, прикоснулся к своей фуражке.

– Банти, сегодня я пройдусь пешком, – сказала она.

Ей хотелось дойти до мастерской в одиночестве, а не ехать на машине Блейка. Сьюзан свернула за угол и пошла по улице. В этом городе жили тысячи людей, которых она не знала, но не уставала смотреть на них: смуглые итальянцы, до черноты загорелые греки и белокожие шведы, плотные чехи и славяне с хмуро нависшими бровями. Все глазели на нее, когда она проходила мимо. Со временем, думала Сьюзан, я с ними со всеми познакомлюсь. С ней были приветливы: все здесь знали, что она снимает первый этаж в доме триста двенадцать. Когда грузовик привез сюда из Фейн-Хилл огромные глыбы мрамора, соседи глазели на них с открытыми ртами.

– Камни! – перешептывались друг с другом мальчишки.

– Я скульптор, – объяснила она тем, что стояли возле двери. – Делаю разные вещи из камней.

Что на это ответить, они не знали. Только какой-то малыш протянул: «Ух ты!» – и все разлетелись, словно птичья стайка. Ничто не задерживало их внимания надолго; эта городская детвора стремительно перелетала от одного развлечения к другому. Сирена пожарной машины или скорой помощи, чей-нибудь крик или громкая ругань, полицейский свисток – и их уже нет.

В огромном помещении не было ничего, кроме мрамора, инструментов и одного стула. Сьюзан села, готовясь начать работу. Ничто больше не стояло между ней и ее глубочайшим желанием. Никто не знает, где она. С чувством благодарности Сьюзан огляделась вокруг. Стены блестели свежей краской, окна сияли чистотой. Она встала, обошла все куски мрамора, к каждому прикоснулась. Накануне Сьюзан немало времени провела в магазине, выбирая себе новые инструменты – самые лучшие, самые крепкие, тонкие и точные.

– Возьмите вот это, мисс, – уговаривал ее продавец. – Отличная вещь, можно сказать, последнее слово техники…

Но Сьюзан отодвинула в сторону все, кроме самых простых и прочных орудий.