Перл Бак – Гордое сердце (страница 55)

– Сьюзан, поднимись ко мне наверх, – попросил отец, – поиграй мне немного. Теперь так редко удается послушать музыку!

Она поднялась к нему и начала играть то, что не играла уже много лет. Отец слушал, прикрыв рот красивой старческой рукой. Слушая музыку, он всегда прятал губы.

– Папа, ты все еще пишешь стихи? – спросила она, сидя за фортепиано.

– Нет, бросил, – со вздохом ответил он.

– А о южных морях еще мечтаешь? – с улыбкой спросила она. Правая рука ее блуждала в нежных верхних регистрах, левая поддерживала их звучными басовыми аккордами.

– Иногда, случается, думаю об этом, – признался он, улыбаясь смущенно, как ребенок. И тихо добавил: – Но сама понимаешь: я ведь всегда знал, что никогда туда не попаду.

Он прикрыл глаза; и Сьюзан играла еще с час, а он слушал.

Закончив его любимую вещь, Сибелиуса, Сьюзан обернулась. Отец смотрел на нее, дрожа, в его голубых глазах читался испуг.

– Папа! – встревоженно воскликнула она.

– Где-то в жизни, Сьюзан, я свернул не туда, – прошептал он. – Думал, выхожу на столбовую дорогу, а это оказался тупик. Вот и жизни конец, а вспомнить нечего.

– Не говори так! – воскликнула она. Подбежала к нему, присев рядом, обняла, прижалась головой к его плечу. Слишком поздно понять, что выбрал неверный путь, что ничего не вернешь назад, что жизни не осталось – вся разлетелась яркими осколками… это ведь страшнее смерти!

– Все зря, – прошептал он. – Зря себя растратил. Все думал, еще много лет впереди, все успею – а жизнь-то и прошла, и я не сделал того, что мог.

Сьюзан опустилась перед ним на колени и крепко обняла, во внезапном ужасе, превосходящем его собственный. Быть может, то, о чем он говорил, она поняла глубже, чем он сам.

Так оно и бывает. Год за годом, год за годом – пока жизнь не подойдет к концу. Вчера казалось, времени еще полно – сегодня вдруг понимаешь, что его уже нет.

– Хотя вряд ли это важно, – добавил отец. – Мир по мне точно скучать не будет. Это я тоскую от того, что зря пропала жизнь. Я не совершил бы ничего серьезного, но для себя – пусть только для себя – что-то бы все-таки сделал…

– Папа! – прошептала она, стоя перед ним на коленях. – Ты и так очень много сделал!

– Но не то, что хотел, – ответил он. – А все остальное… какой теперь в нем прок? – И вдруг тряхнул головой и поднялся на ноги. – Ладно, что это я, в самом деле…

И попытался улыбнуться; но в глазах его стоял ужас.

Этот ужас озарил ее душу. Лежа в ту ночь без сна, при свете ужаса, словно в блеске молний, Сьюзан ясно увидела, что с ней не так. Одно слово: Блейк.

Она, никому прежде не покорявшаяся, сдалась ему, потому что полюбила. Теперь она видела, что недостаточно любила Марка – потому он и не причинил ей вреда. Но Блейк ее душил. Она подчинялась ему – и растрачивала жизнь попусту. Любила его – и боялась и делала все, что он пожелает, лишь бы его не рассердить. Вот откуда этот упадок сил, эта смертельная усталость. Блейк лепил из нее, словно из глины, что-то свое – и ее дух, покорившись, слабел день ото дня, хоть она и не понимала этого, пока с ним не рассталась. Ведь то, во что превращал ее Блейк, уже не было Сьюзан…

Ей вспомнилось одно давнее отрывистое полупризнание отца: «Когда я женился на твоей матери, это была маленькая, золотоволосая, розовощекая куколка. Я не сомневался, что ради меня она готова на все. И только после узнал, что это самое упрямое существо на свете. Милая, глупенькая – но всегда знает, как лучше, и всегда добивается своего. В лепешку расшибется сама и всех вокруг расшибет, но сделает по-своему… Если бы я только мог ее разлюбить!»

Отец так ее и не разлюбил. Вот что самое ужасное: он продолжал любить женщину, которой покорился. За всю жизнь не расставался с ней даже на одну ночь, хоть и мечтал об островах южных морей и даже построил себе домик на озере. Но на ночь всегда возвращался домой, любя и ненавидя.

Да, так бывает, когда не можешь уйти… Значит, ей надо уйти от Блейка? Но как? Она же его любит!

Другая женщина могла бы смириться и просто жить дальше; но она не сможет.

Лежа в темноте своей старой спальни – сна ни в одном глазу, – Сьюзан думала о своем будущем. Блейк – яд в ее крови. Он ее околдовал. В сущности, околдована она и сейчас. Возможно, само это и не пройдет, хоть они и женаты. И если Сьюзан не сумеет сбросить с себя это наваждение – оно с ней покончит. Нужно взять себя в руки и, пока не слишком поздно, снова стать хозяйкой собственной жизни.

«Стыдно! – вспомнилось ей вдруг. – Теперь понимаю, о чем говорил Дэвид. В самом деле, мне должно быть стыдно!» Любовь превращается в порок, когда позволяешь ей себя уничтожать. Сьюзан села в кровати, обняв руками колени. Что, если, проснувшись однажды утром, увидит, что волосы у нее поседели, а в руках нет больше сил для работы? Что, если годы, тишком, как воры, прокравшись мимо, оставят ее ни с чем? Однажды утром и вправду станет поздно. Она очнется – но руки уже утратят силу, а зрение потускнеет.

Сьюзан спрыгнула с кровати, зажгла свет и подошла к зеркалу. Она все еще молода и сильна. И руки те же, что были прежде. Такими руками можно работать. Время еще есть. Она застигла годы за их жестокой игрой: теперь будет настороже и дальше, до конца жизни, ни на миг не остановится!

Сьюзан долго стояла, вглядываясь в себя. От отдыха и солнечного света на лице у нее появился румянец. Тело налилось силой. Жаль, что сейчас ночь. Довольно она проспала – и теперь с нетерпением ждала утра.

А Блейк? Что ему сказать? Да что же еще, кроме правды: до сих пор она бездельничала, а теперь пора за работу. А если начнет смеяться, если снова попытается затянуть ее в свои сети, она напомнит себе об этом ужасе: проснешься однажды – и увидишь, что ты старуха и жизнь кончена.

У нее все получится. Сьюзан вернулась в кровать, к теплому одеялу и к мыслям о Блейке. Она не ненавидит его – и, скорее всего, никогда не сможет возненавидеть. Благодаря ему какая-то часть ее существа навсегда останется нежной и страстной. На краткое время он сумел сделать из нее только женщину, такую же, как все прочие. Этот опыт вошел в ее жизнь. Несколько месяцев она жила в нем; теперь предстоит из него выйти. Но Сьюзан не захлопнет за собой дверь. Теперь она будет входить и выходить оттуда по собственной воле – лишь никогда больше не позволит Блейку себя там запереть. Никто и никогда больше ее не запрет.

– Я могу все! – воскликнула она вслух; и звук собственного голоса и прежние уверенные слова прогнали остатки ужаса. Сьюзан закрыла глаза и лежала в молчаливой темноте, пока наконец не уснула.

Глава пятая

Вернулись они на следующий день после Нового года. Блейка дома не было.

– Хозяин говорил, мадам, что вы приедете самое раннее через час, – сообщил дворецкий Кроун, глядя на нее словно на гостью, явившуюся без приглашения.

– Неважно, – ответила Сьюзан.

Итак, у нее есть час, чтобы заново обжиться в этом доме. Вместе с детьми она поднялась наверх, помогла им распаковать и повесить в шкаф одежду.

– Хотел бы я остаться в деревне насовсем! – тоскливо заметил Джон.

– Да уж, я тоже! – подхватила Джейн.

– А я не хотела бы, – вставила Марсия.

В последнее время дочь очень вытянулась, движения и речь ее стали четкими, словно отточенными. Снова и снова спрашивала у Сьюзан: «Когда мы поедем домой, к Блейку?» Блейком Марсия восхищалась, обожала, млела от его непостоянного внимания. Порой он играл с ней, порой на несколько дней вовсе о ней забывал. А она ходила за ним по пятам и болтала с преувеличенным оживлением, зная, что это его смешит. «Надо отослать ее в школу, от него подальше, – подумала Сьюзан. – Не хочу, чтобы она выросла в такую девушку, какие нравятся Блейку». За Марсию она боялась. В ней пробуждался сильный, здоровый инстинкт – и подсказывал, что с Блейком и вправду что-то не так. Он высасывает силы из тех, кого любит, и тех, кто любит его. Теперь она и с нетерпением ждала его шагов, и страшилась их услышать. Пожалуй, не станет спускаться, останется здесь с детьми – и пусть он сам ее найдет.

Наконец появился Блейк: как всегда, красивый, безупречно элегантный, веселый и оживленный. Был очень рад их видеть. Быстро и крепко поцеловал Сьюзан, обхватив ее лицо гладкими прохладными ладонями.

– Сюзанна, рад тебя видеть! Ух, какие горячие щеки! – воскликнул он. – Не буду рассказывать, как тянулось время без тебя. Не хочу, чтобы ты считала себя незаменимой, хотя в каком-то смысле так и есть. Как же я ненавижу Рождество! Как дела, Джон? Марсия, иди-ка сюда, дай я тебя поцелую!

Марсия подбежала к нему, он поднял ее и поцеловал в губы.

– Блейк, поцелуй меня еще раз! – попросила она.

– Марсия! – прикрикнула на нее Сьюзан.

– Ей просто нравится, как от Блейка пахнет, – проворчал Джон. – Она сама мне говорила. – Он стоял с независимым видом, засунув руки в карманы.

Но Блейк только рассмеялся и снова поцеловал Марсию, бросив дразнящий взгляд на Сьюзан.

– Марсия, ты, должно быть, забыла все наши танцевальные па? – поинтересовался он. Как-то Блейк научил Марсию «кукольному» танцу, по его мнению очень подходящему к ее тоненькой фигурке и коротко стриженным прямым волосам.

– Нет, ни одного не забыла! – воскликнула она и тут же принялась танцевать.

Сьюзан видела, что девочка не сводит с Блейка глаз и напрягается всем телом, готовая следовать его голосу. Он напевал какую-то синкопированную мелодию, отстукивая пальцами нервный рваный ритм. Когда он остановился, Марсия дрожала всем телом.