Перл Бак – Гордое сердце (страница 54)
«Папа, – хотела воскликнуть Сьюзан, – мне было так плохо без тебя!»
Но, разумеется, такого сказать не могла. «О чем я? – спрашивала она себя с изумлением, почти с ужасом. – Это же неправда!» Ей просто не хватает нежности. Быть может, она смутно и глупо мечтает, чтобы ее пожалели – Бог знает за что.
– Сама не знаю, почему плачу, – еле выговорила она, полусмеясь, полувсхлипывая и доставая платок. – Просто я так рада тебя видеть! Папа, ты похудел! – И не только похудел: он выглядел хрупким и совсем старым.
– Да-да, – отвечал он. – Идем, твоя мать тебя ждет. Комнаты вам всем мы приготовили. Марсия будет спать у Мэри. Сама Мэри на Рождество не приедет, у нее другие планы. Не понимаю я эту девчонку, Сьюзан. Может, ты понимаешь? Она как будто нам всем чужая.
– Таких, как она, много на свете, – ответила Сьюзан. Говорить о Мэри ей не хотелось. Поцеловав отца в сморщенную щеку, она отправилась на кухню, к матери.
Та сидела за столом у окна и резала хлеб для детей, а Джейн уже чистила картошку. Когда вошла Сьюзан, мать подставила ей мягкую увядающую щеку.
– А ты, мама, все такая же! – сказала Сьюзан.
Мать, невысокая и плотная, будто совсем не постарела, и в ее потускневших светлых волосах не виделось седины. Только лицо, когда-то розовое и гладкое, покрылось сетью морщин, придававших ей вид состарившегося ребенка: словно она увяла, не успев ни расцвести, ни принести плод.
– Я всегда была крепкая, – ответила мать, потом взглянула на нее: – А ты, Сью, что-то исхудала! Даже не припомню, когда ты в последний раз была такая тоненькая! Ну ничего, здесь-то мы тебя откормим! А Джон, кажется, больше похож на Марка, верно? Скорее фигурой, чем лицом.
– Я не замечала, – ответила Сьюзан. Она взглянула на Джона. Но Марк умер слишком давно – и теперь в сыне Сьюзан видела только сына.
– Дети, должно быть, его даже не помнят, – скорбно продолжала мать. – А вот родители его с тех пор так и не оправились. Заперлись у себя на ферме, никуда не ходят. С того времени, как перестали ходить в церковь, я их и не видела. А они ведь не ходят в церковь с того воскресенья, когда умер Марк. Ты ведь помнишь, что он умер в воскресенье? Говорят, после смерти сына они оба веру потеряли.
– Я и не знала, какой тогда был день, – ответила Сьюзан.
Быть может, подумала она, стоило бы навестить родителей Марка. Но зачем? Со смертью Марка они ушли из ее жизни. И какую веру она могла бы им вернуть? Что им сказать, чем утешить, если сама она теперь живет лишь мгновениями?
В кухне было жарко, аппетитно пахло пряностями. На окне росла алая герань, и на нее в полную силу светило солнце. Мать посыпала нарезанные ломти хлеба коричневым тростниковым сахаром.
– Я бы тоже не отказалась, – заметила Сьюзан. В детстве, когда она прибегала домой из школы, бутерброды с маслом и тростниковым сахаром были у нее любимым лакомством. Она взяла кусок хлеба и откусила от него.
– Мама, я не знала, что ты тоже любишь хлеб с сахаром! – воскликнула Марсия.
– Конечно, люблю, – ответила Сьюзан.
Вкусный и сытный бутерброд она съела до последней крошки, а потом отправилась наверх, в свою старую комнату. Здесь все осталось как было: те же голубые шторы в полоску, синее покрывало на кровати и коврик у двери. Сьюзан опустилась в плетеное кресло. По телу разлилась приятная усталость, словно расслабились туго натянутые нервы. Она вернулась к естественному для себя ритму жизни. Не хотелось ни говорить, ни слушать – только отсыпаться. Дети здесь в безопасности, о них можно не думать. Все в этом доме спокойно и безопасно. Поднявшись, она сняла соболье манто, подаренное ей Блейком, и повесила в стенной шкаф. Здесь висел ее старый голубой домашний халат, выстиранный и чистый. Сьюзан сняла платье, накинула халат, прилегла на кровать – такую знакомую кровать, мягкую и приветливую, – и мгновенно провалилась в сон.
Когда проснулась, над ней стояла мать. В комнате горел свет, за окном было уже темно.
– Мы уже стали о тебе беспокоиться, – заметила мать. – Сью, ты часом не заболела?
Сьюзан с некоторым трудом села. Вокруг стояла изумительная тишина. Оказывается, она успела привыкнуть к городскому шуму.
– Нет, – ответила она, – просто устала. Как хорошо снова оказаться дома!
– Что ж, ужин готов, – сказала мать. – Сегодня я сварила славный устричный суп. Детям уже налила – они на него накинулись, как голодные волки. А у этой твоей миссис… как бишь ее зовут? – любое дело в руках спорится!
– У Джейн? – зевнув, подсказала Сьюзан.
– Не могу же я сразу человека по имени звать, – возразила мать. – Скажи-ка мне вот что, Сьюзан: может, ее посадить за стол вместе с нами?
– Не надо, – ответила Сьюзан. – Она места себе не будет находить.
– Ну, – с сомнением сказала мать, – тебе лучше знать. Ладно, девочка моя. Наряжаться не надо, только тапочки надень. Все равно за ужином никого, кроме нас, не будет.
Все расселись за ярко освещенным столом, и отец склонил голову, чтобы прочитать молитву. Джон и Марсия изумленно застыли, не донеся ложки до рта: их никто не учил молиться перед едой. Устричный суп распространял восхитительный аромат. Сьюзан попробовала – и ей показалось, что никогда не ела ничего вкуснее.
В тихом старом доме ничего не происходило. Родители почти не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Не спрашивали, как ей живется, – а сама Сьюзан ни о чем не рассказывала.
– Блейк очень сожалеет, что не смог приехать, – сказала она в первый же вечер, поскольку невежливо было бы промолчать. И мать, занятая ужином, ответила рассеянно:
– В самом деле, очень жаль. Ну, как-нибудь в другой раз.
Каждый день Блейк присылал телеграмму, а она отправляла ему ответ, так что не успевала соскучиться. Иногда замечала, что совсем не тоскует без него, удивлялась и даже негодовала на себя. Как же так? Она должна скучать! Рано или поздно ее охватит тоска, и, промаявшись ночь без сна, наутро она скажет: «Мне пора домой, к Блейку».
Но день шел за днем, а Сьюзан все не тянуло уезжать. Она совсем успокоилась – и не желала ничего, кроме покоя. Вспоминала о ферме, но не поехала и туда. На ферме еще живы воспоминания о Марке; а ей сейчас не хотелось никого и ничего. Что-то в ней медленно расправлялось и распрямлялось, словно росток, придавленный непосильной тяжестью, а затем освобожденный.
– Не хочешь пригласить кого-нибудь из девочек? – спрашивала мать. Но Сьюзан молча качала головой. Что она им скажет?
В воскресенье перед Рождеством они пошли в церковь, и на скамье перед собой Сьюзан увидела Хэла и Люсиль, а между ними троих детей. После службы Люсиль подбежала к ней и завопила:
– Ох, Сьюзан, как же я рада тебя видеть! Мы тут о тебе такие чудеса слышим! А это кто? Ой, только не говори, что твои дети! А сама-то, сама – словно ни на день старше не стала! Не то что я – ох, не смотри на меня, такой ужас, квашня, да и только! Это я после Джимми набрала. А это моя единственная дочурка Леора.
Сьюзан взглянула на бледную молчаливую девочку, единственную из детей похожую на Хэла.
– Однажды я услышала, как ты плачешь, подошла и взяла тебя на руки, – сказала она. – Но ты вряд ли это помнишь.
Девочка покачала головой, а Люсиль оглушительно расхохоталась.
– Леора у нас и сейчас плакса, – весело сообщила она. – Сьюзан, а вот и Хэл!
В самом деле, подошел Хэл, все такой же высокий, застенчивый, уже лысеющий. И вдруг ее захлестнули воспоминания о Марке. Будь Марк жив – она бы и сейчас жила здесь, в городке, оставаясь одной из них. Что бы с ней было? Каким человеком она бы стала, останься Марк с ней? Но думать об этом не было смысла: жизнь унесла ее очень далеко.
В эти дни Сьюзан много ходила пешком. Зима в этом году выдалась очень теплой.
– Снега почти не было, – говорил отец, пока дети вглядывались в небо в поисках туч, – да, похоже, и не будет. Я еще осенью заметил, что стебли у кукурузы тонкие, да и повсюду в лесу валяются орехи – значит, белки не спешат делать запасы на зиму. А это верные приметы, что зима будет не холоднее осени.
В самом деле, сочельник больше походил на октябрь, теплый и солнечный. В этот день Сьюзан отправилась взглянуть на парк миссис Фонтейн. Дом был закрыт, ворота на замке; она перелезла через невысокую каменную ограду и по парку, усеянному опавшими листьями, дошла до пруда. Здесь стоял, припав на одно колено и вглядываясь в воду, ее Купидон. Сьюзан стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. За прошедшие годы она забыла его, как забывают ребенка, умершего сразу после рождения. Значения в нем виделось не больше, чем в такой едва блеснувшей и сразу отнятой жизни. Однако, глядя на него сейчас, Сьюзан не вспоминала, что вылепила Купидона, чтобы они с Марком смогли пожениться.
– А ведь он хорош! – думала она, забыв обо всем остальном. – В то время я еще ничего не знала, и все же он выглядит живым. Да, мне как-то удалось запечатлеть жизнь, хоть я и понятия не имела, как это делается.
Порыв ветра взметнул груду палых листьев, осыпал ими Купидона, высыпал пригоршню в молчаливый неглубокий пруд… Как давно все это было! Сьюзан казалось, со всех сторон ее окутывает бесконечная тишина.
Из этой тишины не вырвало ее даже Рождество. Семейный праздник словно прошел стороной. В конце дня, вернувшись к себе, уже в постели Сьюзан вдруг вспомнила, что сегодня Блейк не прислал телеграмму. Подарок его уже висел на елке – наручные часики, осыпанные бриллиантами, – но и с ним не было никакой весточки. Часы прислали прямо из магазина. Сьюзан уже приподнялась и потянулась к телефону, но решила не звонить. Задумалась о том, что это значит… и незаметно для себя уснула.