Перл Бак – Гордое сердце (страница 53)

– Почему? – спросила она.

– Ну, видишь ли… для женщины… – И он пожал плечами.

– Что «для женщины»? – настаивала она на ответе.

– Женщины просто по-другому устроены, – ответил он. – Чистая физиология.

Сьюзан готова была начать спор, но раздумала. Прошлой ночью, когда Блейк уже уснул, она тихо лежала без сна, усталая и счастливая. Да, вполне счастливая. Так что сейчас ответила Майклу спокойным прямым взглядом, не желая отрицать собственную суть.

Она – возлюбленная Блейка.

Однажды, громко топая, к ним в гости явился Дэвид Барнс. Блейк и Сьюзан обедали вдвоем и усадили его за стол третьим.

– Ну-ну! – сказал Барнс, осматривая увешанную зеркалами столовую. Блейк установил на стенах диагональные зеркала, которые очень любил, так что обедающие снова и снова повторялись в бесчисленных отражениях. – Блейк, никак не ожидал, что в Париже вы женитесь! Думал, вы туда едете заниматься чем-то другим.

– Но вы же знаете Сюзанну, – легкомысленно ответил Блейк. – Она из тех роковых созданий, которым можно предлагать только брак – ничто иное им не подойдет. – Во время разговора он разламывал хрупкие птичьи косточки и обсасывал их дочиста. Длинные тонкие пальцы двигались с неизменной ловкостью. – Видит Бог, как я не хотел становиться семьянином! – продолжал он. – Сперва перепробовал все остальное – ведь так, Сюзанна? Но выбор был очевиден: или брак, или ничего.

– Блейк! – воскликнула Сьюзан. – Но ты же с самого начала хотел на мне жениться!

– Слышали? – обратился Блейк к Барнсу. – До сих пор ничего не поняла. Сами видите, Барнс, что это за наивное существо!

Оба рассмеялись, а когда Сьюзан покраснела, захохотали еще пуще – над тем, что заставили ее усомниться в себе. Неужели она вправду не понимала Блейка?

– Я знаю, ты меня просто дразнишь! – объявила она. Но в глубине души не была в этом уверена.

И совсем уж неуверенно себя почувствовала, когда после обеда Блейк куда-то ушел и они с Барнсом остались вдвоем.

– Итак, Сьюзан, вы снова замужем? – заговорил он отрывисто и резко. Закурил трубку, вытянул ноги, захрустел суставами своих огромных ручищ с вечной грязью под ногтями. – Я-то думал, это для вас уже пройденный этап! Когда же, наконец, начнете работать? Или вовсе никогда? Все оттого, что вы женщина. Бабы не умеют работать по-настоящему!

– Что-то во мне не захотело остаться без Блейка, – честно ответила она.

– Угу. А Блейк ведь не то что этот ваш… как там его звали. Он не умрет молодым – не окажет вам такую любезность, – мрачно сообщил Барнс. – Блейк будет жить до ста лет. Еще всех нас переживет!

– Если Блейк умрет, я тоже умру, – ответила Сьюзан.

– Ага, – проворчал Барнс, – это вы сейчас так думаете.

Сьюзан промолчала. Взглянув на него, она заметила, что Барнс разглядывает ее с любопытством, словно никогда раньше не видел.

– Что такое? – спросила она. – Что не так?

– Неужто вам ни капельки не стыдно? – спросил он.

– Стыдно? – повторила она.

– Да, стыдно! – рявкнул он. – Стыдитесь! Жизнь проходит, а вы ничего не делаете!

Сьюзан покачала головой.

– Я довольна своей жизнью, – ответила она.

– Жизнью! – прорычал он. – И это вы называете жизнью? Если так, с вами говорить не о чем!

И очень скоро ушел.

Сьюзан не обиделась. Даже немного его пожалела.

– Дэвид Барнс загнал себя в клетку, – сказала она Блейку в тот вечер. – Позволил искусству задушить в себе жизнь. Но жизнь должна стоять на первом месте, верно, Блейк? Все, что мы творим, вырастает из пережитого, как из семени цветок.

– Ты все еще думаешь об искусстве? – спросил Блейк, глядя на нее смеющимися серыми глазами. – Мне-то казалось, с этим покончено… – Сьюзан широко открыла глаза, но не успела ничего ответить – он продолжал, блеснув взглядом: – Сюзанна, сегодня я придумал платье, которое должно на тебе отлично смотреться. На красном фоне тонкое золотое шитье. Представь: облегающая алая ткань и на ней вышивка жесткой золотой нитью…

И тут же, пододвинув к себе блокнот – такие блокноты были разложены у него по всему дому, – принялся зарисовывать то, что имел в виду. Сьюзан наклонилась к нему и смотрела. Она начала любить платья, которые придумывал для нее Блейк. Поначалу стеснялась, но со временем приучилась ощущать себя глиной у него в руках и с радостью предоставляла себя как материал для творчества. Ведь она любит Блейка, а Блейк любит ее. И жизнь мчится дальше: один яркий осколок за другим, в неостановимом потоке… Лишь немало времени спустя она вспомнила: в тот день в разговоре Дэвид Барнс не упомянул ни одного из своих «титанов», да и вообще над чем сейчас работает, не рассказывал.

– Рождество, моя милая, – сказал Блейк, – ничего для меня не значит. Разумеется, бери детей и поезжай к своим родителям. Не исполнив свой долг, ты будешь несчастна – почти так же, как я, если начну его исполнять. Так что не стану ужинать со своим отцом. Он и один отлично справится.

– Блейк, а чем же ты займешься на Рождество? – с беспокойством спросила она.

Казалось неправильным бросать его одного: все-таки это их первое Рождество вместе! Но годовщины Блейк тоже терпеть не мог. «С какой стати желать, чтобы мне напоминали о времени?» – всегда говорил он.

– Я могу заняться сотней разных вещей, – ответил он, – и ни в одной из них не стану отчитываться. Одно скажу: если все-таки останешься, умоляю тебя, не тащи в дом елку и гирлянды и не позволяй детям заваливать меня ненужными подарками.

– Очень хорошо, – мирно ответила Сьюзан.

Вечно ей не удавалось до конца понять, серьезен Блейк или шутит. Чтобы разобраться в значении его слов, приходилось внимательно за ним наблюдать – одного слуха здесь было недостаточно.

Впервые Сьюзан пришло в голову, что, пожалуй, она хочет ненадолго уехать от Блейка. Прежде нестерпимой была мысль расстаться с ним даже на одну ночь, но в последнее время она начала ощущать утомление. Блейк был для нее слишком энергичен, постоянная близость к нему изматывала. Сьюзан начала худеть, хоть и жила в полном безделье. Ей хотелось отдохнуть: посидеть у камина в старинном доме, не слыша ничего, кроме знакомых домашних звуков. В доме у Блейка все делалось быстро, все было отлажено и приспособлено к его потребностям. Слуги нервные и чересчур подобострастные. Ни с кем из них Сьюзан так толком и не познакомилась. Даже Джейн здесь была сама не своя. Жила в комнатке рядом с детской и с прочими слугами старалась дела не иметь.

– Джейн, на Рождество мы поедем к моим отцу и матери! – объявила Сьюзан.

– Джон только об этом Бога молил! – откликнулась Джейн.

– Я хочу отдохнуть… – медленно сказала Сьюзан, а потом вдруг добавила: – Только не понимаю, от чего.

Джейн открыла рот, снова закрыла и отправилась собирать детские вещи.

Не успела Сьюзан принять это решение, как наступили праздники – и вот она уже прощалась с Блейком.

– Не хочу от тебя уезжать! – воскликнула она, прижимаясь к нему.

Но Джон в холле уже прыгал от нетерпения, и Марсия надевала пальто и новую шляпку. Разумеется, надо ехать. Такого разочарования дети не перенесут. Но будь она одна – ни за что бы не уехала! Блейк кипел в ее крови, как любовный напиток, как сладкая болезнь. Все, кроме него, она изгнала из своей жизни.

– Разумеется, хочешь, – блеснув глазами, ответил Блейк. – Тебе хочется побыть одной, без меня.

– Ты так думаешь? – спросила она. – Откуда ты знаешь, Блейк?

– Ты немного изменилась, Сюзанна, – ответил он. – Совсем немного. Но когда держу тебя в руках, то это чувствую. В тебе появилось какое-то внутреннее сопротивление. Так что уезжай – и скоро сама увидишь, как начнешь по мне скучать!

– А ты, Блейк, будешь скучать по мне?

– Разумеется, – ответил он. – Но скулить в тоске не стану – ни по тебе, ни по кому другому. Мне есть чем заняться.

Он поцеловал ее в своей обычной манере – быстро, страстно и жестко.

– Ну все, теперь иди. – Но взгляд его был прикован к ней – уверенный взгляд собственника.

Блейк любил Сьюзан, но нежности к ней в нем не было.

Так долго Сьюзан жила без нежности, так долго вдыхала разреженный воздух на вершинах страсти, что дом ее детства принес ей успокоение. Потертые скрипучие кресла и диваны, широкие старые кровати, выцветшие занавески – все здесь обещало покой. А увидев в дверях отца, она ощутила вдруг, как к глазам подступают слезы.

Джон побежал прямиком на кухню.

– Я так давно не был на кухне! – сказал он еще в машине. А Марсия подхватила:

– А я вообще никогда там не была!

– Была, – серьезно ответил Джон, – ты просто не помнишь. Я и сам плохо помню.

Теперь Марсия побежала следом за ним.

С кухни послышался смех матери и ее восторженный возглас:

– Ох, да кто же это…

– А у меня новая шляпка и пальто! – звонко похвасталась Марсия.

А Сьюзан все прижималась к отцу, и губы у нее дрожали.

– Ну что ты, Сью, девочка моя! – говорил он, похлопывая ее по спине.