Перл Бак – Гордое сердце (страница 51)

Это письмо она ни за что не показала бы Блейку.

Мэри Блейку сразу понравилась.

Сьюзан написала ей, как только приехала в Нью-Йорк, но ответа не получила. Однако через несколько недель Мэри вдруг появилась на пороге без предупреждения, как обычная гостья. Назвалась и села ждать в длинной гостиной. Там и нашел ее Блейк – и отправился за Сьюзан, которая читала у себя в комнате.

– Внизу какая-то девушка, – сообщил он, – говорит, что ее зовут Мэри и что она твоя сестра. Выглядит хорошо, но совсем на тебя не похожа.

Сьюзан спустилась – и в самом деле обнаружила в гостиной Мэри в черно-белом костюме, со скрещенными на коленях бледными руками.

– Привет, Сьюзан! – сказала она. – Вот не ожидала, что ты выйдешь за Блейка Киннерда!

– Ты знаешь Блейка? – Сьюзан поцеловала ее в бледную, гладкую, прохладную щеку. Сама Мэри никогда ни с кем не целовалась, просто подставляла щеку и смотрела в сторону.

– Нет, но Майкл знает, – ответила Мэри.

– А где Майкл? – спросила Сьюзан.

– Мы только что вернулись из Норвегии, – небрежно ответила Мэри. – Он писал там скалы, море – всякое такое. Майкл очень восхищается Блейком, но когда услышал, что вы с ним поженились, просто расхохотался. Должно быть, тебе здесь все очень непривычно, Сьюзан. Майкл говорит, не мог вообразить, что Блейк женится! Что ж, по крайней мере, с ним ты будешь независима – он точно не захочет детей и всего этого.

Вошел Блейк, закурил и покосился на Мэри.

– Что это вы обо мне говорили? – поинтересовался он.

– Говорила, что замужем за вами Сьюзан сохранит свою независимость, – ответила Мэри так легко, словно всю жизнь его знала. Никакой робости в ней не осталось. Возможно, она помалкивала бы с женщинами – но не с мужчинами.

– Никто из вас не понимает Сюзанну, – сказал Блейк. – Ни капли независимости в ней нет. Верно, Сюзанна?

Мэри улыбнулась.

– Сьюзан, неужто с твоими теориями покончено?

– Полностью и безвозвратно, – ответил за нее Блейк. – Более женственную женщину теперь нельзя себе и представить.

– Я всегда это подозревала, – заметила Мэри, скривив маленький рот. – Но не доверяйте ей! Она всегда хотела детей. Она вас вокруг пальца обведет, и не успеете оглянуться, как окажетесь отцом.

– В таком случае у меня будет основание для развода, – объявил Блейк. – Я женился на женщине по имени Сьюзан Гейлорд, а не на «Сьюзан Гейлорд и компании».

Они перекидывались шуточками и сами же над ними смеялись. Мэри относилась к тому разряду женщин, которых Блейк понимал мгновенно: хоть она видела его впервые, но скоро уже по-дружески с ним болтала. Сьюзан молчала и наблюдала за ними, остро сознавая, что смущена; у нее было чувство, что смеются над ней. Рядом с этим фейерверком острот она ощущала себя неуклюжей тугодумкой. Когда Мэри ушла, она смиренно спросила:

– Блейк, почему ты на мне женился?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он, поддразнивая ее взглядом.

– Как ты считаешь, Мэри хорошенькая? – спросила Сьюзан. В комнате уже стемнело, и она не видела его лица.

Блейк потянулся за сигаретой, и огонек спички озарил его красивое узкое лицо, на котором вдруг отразилась настороженность.

– Хорошенькая? – задумчиво повторил он. – Не знаю. Ее легко нарисовать. Простые четкие линии. Но совсем не похожа на тебя.

Сьюзан хотелось брякнуть: «Знаешь, Блейк, а в детстве она была настоящей дурнушкой». Или: «В старших классах Мэри была просто страшненькая!» А в следующий миг ее испугало осознание собственной мелочной злобы. Никогда прежде она такой не была – чернить Мэри у нее даже в мыслях не было! Любовь к Блейку превратила ее в незнакомку для самой себя. Или, быть может, показала, какая она на самом деле, – и это оказалось неприятное открытие. Сьюзан прикусила язык и быстро подумала: «Подарю Мэри что-нибудь красивое, действительно красивое и дорогое! Ведь Блейк так щедр, с ним я могу тратить деньги не считая».

– Давай-ка зажжем свет. – Блейк вскочил на ноги. – Терпеть не могу темные комнаты.

Гостиная озарилась ярким светом. Блейк склонился над креслом, где сидела Сьюзан.

– О чем думаешь? – спросил он.

– Я думала, что надо бы сделать Мэри какой-нибудь симпатичный подарок, – просто ответила она.

Блейк расхохотался; однако взгляд его серых глаз оставался острым и пристальным.

– Ты думаешь о ней дурно, – заметил он. – И стыдишься этого.

– Откуда ты знаешь? – широко распахнув глаза, воскликнула Сьюзан.

– Ах ты моя простушка! – воскликнул он и снова засмеялся.

– Я действительно простушка? – смиренно спросила она. – Я слишком проста для тебя, Блейк?

Ей хотелось, чтобы он перестал смеяться. Почему он так часто над ней смеется?

– Хорошие люди всегда просты, – ответил Блейк. Он все стоял, склонившись над ее креслом, и смотрел ей в глаза.

– А Мэри… – начала она.

– Мэри, – прервал он, – такая же, как и все прочие женщины. А ты нет. Вот и все.

– Мрамор… – говорил старый мистер Киннерд.

В августе, когда на город обрушилась невыносимая жара, Сьюзан с Блейком на неделю сбежали в Фейн-Хилл. В то утро Блейк попробовал работать, но скоро с отвращением бросил глину.

– Все к рукам прилипает, – пожаловался он. – Собирайся, Сьюзан. Поедем в Фейн-Хилл, там все-таки лучше, чем здесь. И дом достаточно большой, так что мой старик не будет особо нам докучать.

– Я хотела бы узнать его поближе, – откликнулась Сьюзан. При одной мысли о деревьях она радостно вскочила на ноги.

– Узнать его тебе все равно не удастся, – сообщил Блейк. Он тщательно вымыл руки, а закончив с этим, нанес на ладони немного одеколона, чтобы избавиться от запаха – не любил запах глины.

Через час они уже выехали; и теперь Сьюзан сидела под огромным вязом, с охлажденным стаканом в руке, и слушала старого мистера Киннерда. Блейк лежал на траве с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, сохраняя изящество даже в позе крайнего утомления.

– Мрамор, – говорил старый мистер Киннерд, аккуратно помешивая свой высокий бокал серебряной ложечкой с длинной ручкой, – невозможно понять в течение одной жизни. Но, думаю, мне известно о мраморе столько, сколько может знать человек. Я ведь не просто его продаю: лучшие образцы оставляю у себя, чтобы изучить, чтобы понять, а в конечном счете передать в надежные руки.

«Он как будто сам сделан из собственного мрамора», – подумала Сьюзан. Мистер Киннерд сидел под сенью ветвей, колышущихся от легкого ветерка, сухопарый и прямой, как трость, одетый в кремовую фланель. У его ног, положив голову на узкую белую туфлю и чутко насторожив уши, спал маленький черный терьер.

– Кстати сказать, – снова послышался сухой, старческий, но чистый голос, – если вы, дорогая моя, пожелаете снова работать над мрамором, буду этому только рад. У меня есть итальянский мрамор, который я хранил много лет – все ждал, что однажды Блейк обратится от лепки к ваянию. Но так и не дождался.

– Не мой материал, – пробормотал Блейк, не открывая глаз.

Сьюзан ощутила, как пробуждается в ней слабая, смутная тень любопытства.

– Я была бы рада на него взглянуть, – ответила она. И добавила: – То есть… когда вам будет удобно.

Блейк зевнул – даже это у него вышло элегантно.

– Ненавижу деревню, – пробормотал он. – Я здесь превращаюсь в тупицу. Все время хочу спать.

Он прикрыл глаза рукой и мгновенно задремал.

– Почему бы и не сейчас? – сказал мистер Киннерд. В нем ощущалась настойчивость, которой прежде не было, и Сьюзан встала.

Оставив Блейка спать на траве, они двинулись прочь по тенистой аллее.

– Весь лучший мрамор я храню в одном месте – здесь, – объяснял мистер Киннерд. – Осматриваю каждую поставку и выбираю то, что продавать не стану. Все здесь…

Он выудил из кармана ключ и, дойдя до большого некрашеного деревянного сарая в конце аллеи, открыл дверь. Внутри стояли блоки необработанного мрамора всех возможных размеров.

– Все здесь – и ждут, – негромко сказал мистер Киннерд. – Что же, моя дорогая, присмотрите какой-нибудь себе? Однажды я привел сюда Дэвида Барнса, и он выбрал сразу три: большой – для одного из своих «титанов» – и еще два маленьких. Из моего мрамора он сейчас ваяет Эдисона.

Сьюзан беспокойно ходила меж глыб. Внутри нее что-то ворочалось, пробуждаясь к жизни.

– Не нужно выбирать прямо сейчас, – добавил старик. – Приезжайте, когда будете готовы. Они подождут. Мрамор нельзя выбирать быстро.

– Я знаю, – ответила Сьюзан. Хотела что-то добавить – и не смогла. Она была рада, что старик запер дверь; и все же какое-то беспокойство вздымалось в ней, словно предвещая боль.

– Блейк ошибается насчет мрамора, – продолжал мистер Киннерд. – Мрамор, не глина, – вот единственный материал для настоящего скульптора. Только великий мастер может справиться с твердым камнем. А Блейк его боится. – Сьюзан взглянула на старика. О своем сыне он говорил так же холодно и бесстрастно, как о каменных глыбах. – То, что делает Блейк, – продолжал он, – невозможно воплотить в мраморе. Мрамор не для фокусов. Он для того, что просто – а значит, вечно.

Сьюзан слушала, спрашивая себя, откуда ему это известно. Но не отвечала. Что-то неопределимое и бесформенное пробудилось в ней и толкало изнутри, как толкается ребенок во чреве.

Однажды, в первый холодный день осени, Сьюзан отправилась в Мемориальную больницу Халфреда взглянуть на свою скульптурную группу. Раз или два она думала рассказать о ней Блейку, но предпочла не рассказывать. Боялась, что Блейк ее увидит. Эти скульптуры она создала так давно, что уже не могла полагаться на собственную память и сама не знала, хороши они или плохи. Сперва ей хотелось взглянуть одной.