Перл Бак – Гордое сердце (страница 50)

В доме Блейка она прожила уже несколько недель – достаточно, чтобы понимать, когда все здесь готово к наступающему дню. В окне гостиной был виден классический сад, а за ним Ист-Ривер. Линли, садовник-шотландец, раз или два в неделю приезжал из Фейн-Хилла и присматривал за растениями по берегам пруда. В промежутках между его визитами поливать цветы поручалось шоферу. Сьюзан только что выслушала жалобы Линли по этому поводу.

– Банти, мэм, льет вполовину меньше воды, чем надо! С вашего позволения, я бы с хозяином поговорил.

– Не надо, Линли, – быстро ответила она, – не беспокойте моего мужа. Я сама поговорю с Банти.

В следующий раз – хотя бы сегодня после обеда, когда поедет в «Метрополитен», – она наклонится вперед и скажет юному Банти… В «Метрополитене» Сьюзан бывала почти каждый день, всегда одна. Там прохладно, всегда пустынно и можно сколько хочешь сидеть в уголке и раздумывать над тем, что здесь видишь.

В самом доме сейчас, в середине лета, царила тишина. Дети уехали в лагерь. В первую неделю Блейк постоянно ее спрашивал: «А ты не отправляешь детей в лагерь на лето?» Определенно, им не следовало оставаться в городе. Хоть Блейк вложил немало денег в переделку для своей новой семьи западной части дома, летом там было жарко. К тому же однажды утром она обнаружила, что Блейк сидит в гостиной, обхватив голову руками, потому что Джон снаружи шумно прыгает по лестнице.

– Джон! – резко окликнула она и вышла в холл, встретив его на последней ступеньке. Но Джон ответил таким невинно-вопросительным взглядом, что Сьюзан не смогла его отругать.

– Скажи, не хотел бы ты поехать в лагерь? – спросила она вместо этого.

– Джейн говорила, что может отвезти нас с Марсией домой, – сказал он просительным тоном.

– Наш дом здесь, – ответила Сьюзан.

– Да, знаю, – послушно ответил он. – Но я… ну, ты понимаешь… про настоящий дом.

– Нет, – быстро ответила она. – Гораздо лучше вам обоим съездить в лагерь: научитесь там плавать и разным другим вещам.

Целую неделю она вместе с Джейн собирала детей в дорогу. Блейк держался как нельзя лучше: подарил Джону дорогую удочку и объяснил, как ловить на мух. Похоже, он знал и умел почти все на свете. Впрочем, на прошлой неделе Джон написал в письме к матери: «Пожалуйста, пришли мне самую обычную удочку, только Блейку не говори, а то у всех здесь обычные удочки, и ребята говорят, что они лучше, да и ловим мы не на мух, а на червей». Так что, ничего не сказав Блейку (ни за что на свете она бы ему не проговорилась!), Сьюзан отправилась в спортивный магазин и купила самую обыкновенную на вид удочку. Марсия сама писем не писала – была еще слишком мала. Но каждые две недели Сьюзан получала отчет от руководства лагеря: у Марсии все хорошо, она оказалась прирожденной пловчихой и наездницей, только иногда капризничает и не все ест за столом. В ответном письме Сьюзан спросила, скучает ли Марсия по дому. «Нет, – гласил ответ. – Иногда Марсия упоминает о своем новом отце, но, насколько можно судить, ни по кому не скучает».

А Джейн, едва простившись с детьми, сказала очень твердо: «В этом доме, мэм, столько слуг, что, пока дети не вернутся, мне тут делать нечего. Поеду лучше домой, приберусь там как следует – да и малина уже поспевает, пора варить варенье».

Вот так они с Блейком остались одни.

– Сюзанна, не хочешь ли куда-нибудь поехать? – спросил он.

– А ты?

– Нет, – ответил Блейк. – Мне и здесь хорошо. Люблю этот дом, люблю город. К тому же у меня появились кое-какие новые идеи: хочу поработать с терракотой. Нью-Йорк прекрасен, особенно летом, когда все разъезжаются.

Однако в городе было полно людей. Глядя из окон на реку, Сьюзан видела целые толпы, куда-то спешащие с деловым видом. А ей самой совсем нечем заняться. Ушло все, кроме любви к Блейку.

Сам Блейк, когда его охватывало вдохновение, трудился без устали. Его мастерская находилась на первом этаже, и в первый же день, показывая ее Сьюзан (он открыл ей дверь, но вошел первым), он сказал:

– Сюзанна, разумеется, ты тоже можешь здесь работать… если собираешься вернуться к работе.

– Конечно собираюсь! – ответила Сьюзан, даже удивившись такому вопросу. Но… так и не вернулась.

А Блейк, кажется, и не услышал ответа. Он все ей здесь показывал. Блейк гордился своим домом, и более всего мастерской, которую спроектировал сам. Здесь были огромные окна со шторами, управляемыми хитрой системой шелковых шнуров и шкивов, бесконечные шкафы, где Блейк хранил свои материалы, мольберты и настоящее изобилие инструментов. Ни у себя в амбаре с голыми стенами, ни в хаосе студии французского мэтра Сьюзан и не мечтала о подобной роскоши. Часто она поднималась в мастерскую посмотреть на Блейка за работой, однако ничего не делала сама. Вокруг было все, чего только можно пожелать, – и она не понимала, что к этому добавить.

Да и куда спешить? Так приятно жить в доме Блейка, ощущать себя его женой. Этого почти достаточно. Замужем за Марком она постоянно тосковала и рвалась к чему-то иному. Но с Блейком, даже будь он беден, даже если бы ей пришлось готовить и мыть полы, она не желала бы ничего другого – только быть с ним, быть его возлюбленной. Впрочем, Блейка в бедности Сьюзан и представить не могла.

– Все еще не верится, что я твоя жена, – повторяла она снова и снова.

– Браком можно пренебречь, – отвечал Блейк своим бархатным голосом, в глубине которого мерцал смех. – В сущности, это простая случайность: мы поженились, потому что так удобнее. Важно лишь то, что ты моя любовь.

В мастерской стоял широкий диван; Блейк положил на него несколько подушек, Сьюзан ложилась и смотрела, как он работает. Лепил Блейк с поразительной скоростью, насвистывая обрывки песен, иногда прерываясь, чтобы сделать себе коктейль или прилечь на диван рядом со Сьюзан и ненадолго отдаться страсти, – но эти моменты всегда были кратки и прекращались внезапно, оставляя ее взбудораженной и недоумевающей. У Блейка страсть вспыхивала быстрее, чем у нее, и быстрее насыщалась.

Порой, наблюдая за ним, Сьюзан удивлялась тому, что всем довольна. Кажется, в ней совсем погасло желание творить; если же что-то от него и осталось – похоже, то, что так молниеносно и легко делал с ней Блейк, удовлетворяло все ее порывы. Рядом с его работой ее собственная выглядела бы медленной и неуклюжей. То, что лепил, сам он называл «галереей модерна». Раз или два в неделю, заглянув в мастерскую, Сьюзан встречала там натурщиков – юношей или девушек с тонкими драматическими телами. Блейк стремительно воплощал их в сериях причудливых кривых плоскостей, сразу и абсурдных, и реальных.

– Совершенно не понимаю, как ты это делаешь, – как-то сказала она ему. – Но чувствую, что это искусство.

– И в наше время – единственно возможное искусство, – небрежно ответил Блейк.

Сьюзан внимательно взглянула на него. Все-таки, когда он не прав, стоит ему возражать. А сейчас Блейк не прав. Не бывает таких времен, в которые возможен лишь один-единственный стиль.

– Единственное живое искусство, я хочу сказать, – добавил он и принялся насвистывать румбу, которую они танцевали прошлым вечером в ресторане на крыше. Каждый вечер Блейк куда-то ее водил – в новое место, к новым людям; они поднимались на вершины небоскребов и оттуда, из царства звезд, любовались огнями земли.

Однажды Сьюзан сказала Блейку:

– Надо бы съездить повидать родителей. Но почему мне так не хочется? Я думала, что люблю их… да нет, я же правда их люблю!

Он ответил:

– Дорогая, я делаю из тебя честную женщину. Ты никогда по-настоящему не хотела с ними видеться, просто считала, что должна. На самом деле дети своих родителей терпеть не могут.

– Не верю! – отрезала Сьюзан, удивленная таким утверждением. А потом задумалась. Небрежно брошенные парадоксы Блейка порой попадали в цель.

– Тогда почему не едешь? Почему я живу вдали от отца и совершенно этим доволен? Почему он к нам не приезжает даже на один день? Почему Джон и Марсия вполне счастливы без тебя?

Сьюзан не ответила. Лицо Блейка, когда он работал, как сейчас, становилось очень жестким – таким же, как его создания, все из плоскостей и острых углов.

– Блейк, а ты жесткий, – сказала она наконец. – Почему?..

– Не будешь жестким – ничего в жизни не добьешься, – ответил он, отступив на шаг, чтобы взглянуть на глиняную массу, которой придавал форму стремительными, резкими движениями. – Это лучшее, что есть в нас, модернистах: мы не ходим вокруг да около.

– Это верно, но почему?.. – настаивала она.

– Любовь к красоте безжалостна, – ответил он. – Истинная красота всегда жестка.

Верно, в Блейке не было мягкости. Даже в страсти он оставался безжалостен. Даже в нежности жёсток… Какой была его жизнь до встречи со Сьюзан? Пожалуй, она не хочет знать. Сам он никогда не спрашивает о ее прежней жизни, и сама она об этом не заговаривает. Оба живут так, словно существует только настоящий миг. Быть может, так оно и есть.

Сьюзан ушла к себе, закрыла дверь и написала родителям длинное письмо. «Дорогие мои, – так оно заканчивалось, – я совершенно счастлива, обязательно скоро к вам приеду и останусь надолго!» Подумав, Сьюзан добавила: «Разумеется, Блейку тоже не терпится с вами познакомиться». И поставила в конце привычную приписку из детства: «Не забывайте, что я вас люблю. Ваша Сью».