Перл Бак – Гордое сердце (страница 46)
Она ушла к себе, умылась и причесалась. Потом села со всеми, поела суп, приготовленный Джейн, овощи и хлебный пудинг. Здесь, дома, она в безопасности. Блейк ее не найдет. Он не знает, где она живет. Но все время, пока ела и слушала их голоса – здесь, в теплом круге света, в тепле и безопасности, – сердце ее мчалось по холодным улицам, все дальше и дальше. Прочь от него.
На следующее утро Сьюзан поднялась очень рано, отправилась в мастерскую и несколько часов работала над коленопреклоненной женщиной, пока не явился Блейк. Спал он допоздна, так что обычное ворчание мэтра раздалось уже ближе к двенадцати.
–
– Это тигр, – с ангельским спокойствием ответил Блейк.
– Тигр?!
– Я еще не закончил, – объяснил Блейк, – скоро увидите.
– Хм… ну спасибо за разъяснения, месье! Без них нипочем бы не догадался!
А мгновение спустя за плечом у нее послышался голос Блейка, спрашивающий с беспокойством:
– Вам не кажется, что у нашего бедного старичка страшно поредели усы? Он так на меня злится, что, того гляди, выщиплет их себе напрочь!
Сьюзан чувствовала, что он стоит прямо за спиной. Но не оборачивалась.
– Блейк, вы обещали…
Обещал, что не будет мешать ей работать утром, если за это она позволит досаждать ей по вечерам.
– Все-все, я хороший мальчик, уже ухожу! Но, дорогая моя Сьюзан, ваша работа прекрасна! Я уже ее вижу: стоит на коленях, такая хорошенькая! Не могу дождаться ее лица…
Что-то в ней дрогнуло от его голоса. Хотелось закричать: «Убирайтесь, Блейк! Я хочу работать, но когда вы рядом, это невозможно! Я не хочу вас слушать, но не слушать не могу. Убирайтесь, я хочу остаться свободной!» Но она молчала. Не оборачивалась. Не смотрела на него. Ждала, пока не услышала за спиной вздох.
– Ах, Сьюзан, Сьюзан – холодное сердце!
Сьюзан подождала, пока он уйдет. А затем молотком и тонким, как карандаш, резцом из холодной стали принялась нащупывать в мраморе лицо коленопреклоненной женщины.
Во всем этом чужом городе некуда было от него сбежать. После обеда приходилось работать – ради детей – там, где Блейку легко было ее найти. Когда он приходил, Сьюзан не прекращала работу. Нет, начинала лепить даже энергичнее прежнего. И порой спрашивала себя: с чего она вообще решила, что от него надо бежать? Блейк приятный, с ним весело. Он больше не хватает ее за руки, ни разу не назвал «милой», ничего больше не говорил о ее «чудных алых губах, как можжевеловые ягоды под Рождество». Просто непринужденно растягивался на диване и болтал о разных разностях.
Однажды он сказал:
– Сьюзан, этот старик ничему больше меня не научит. Я еду домой. Он не понимает современную Америку. Я для него слишком новатор.
И тогда, увидев, что Блейк вовсе о ней не думает, по какому-то странному капризу сознания, изумившему и напугавшему ее саму, Сьюзан вдруг захотела, чтобы он думал о ней. И, ненавидя себя за это, сказала:
– Блейк, я не хочу, чтобы вы уезжали.
Как же так? Ведь еще утром желала, чтобы он куда-нибудь исчез!
– Будете скучать по мне, милая?
– Немного, Блейк.
Впрочем, одиночество пойдет ей на пользу. В одиночестве лучше работается.
– Вовсе не немного, – самоуверенно заявил он. – Вы, дорогая моя, будете чертовски скучать, потому что уже начали в меня влюбляться.
– Неправда! – яростно вскричала она. – Это у меня уже позади!
Он никогда не давал ей заговорить о Марке. И когда слышал, что она была замужем, только смеялся. Вот и теперь рассмеялся и ответил:
– Да ладно! Вы никогда в жизни не были влюблены.
– Была, была! – вскричала она, изо всех сил стараясь вызвать перед собой образ Марка.
Но Марк умер. Сьюзан больше его не видела. Вспоминалась только его гипсовая голова, сделанная ею когда-то, сейчас завернутая в тряпицу и оставленная дома, в амбаре. Марк мертв – а Блейк стоит перед ней в теплой мастерской, озаренный неярким зимним солнцем.
– Вы никогда не любили вот так. – С этими словами он привлек ее к себе и приподнял ее лицо за подбородок. – Вы даже не знаете, что значит быть женщиной, – продолжал он, прищурившись. – Но вы женщина! – Голос вдруг стал сдавленным, словно Блейк говорил сквозь стиснутые зубы.
Он прильнул к ее губам; она не пошевелилась. Как жарко, как неправдоподобно тихо стало вдруг в мастерской! Но эта тишина не была молчанием. Блейк прервал ее молчание; оно ушло. Текли мгновения, и Сьюзан понемногу поддавалась его напору. Сперва он коснулся губами ее сжатых губ. Затем усилил напор. Вошел в великое молчание ее бытия, туда, куда не входил никто прежде. Всю жизнь, до этой секунды, она была одна.
Наконец он оторвался от нее.
– Не могу поверить, что до меня ты хоть с кем-то целовалась! – сказал он, изумленно и с легкой усмешкой в голосе.
Сьюзан не отвечала – только, дрожа, смотрела на него огромными, полными слез глазами.
– Не плачь, – сказал он и обнял ее за плечи. – Я ни за что тебя не обижу. Сьюзан, Сюзанна, как ты сейчас похожа на маленькую девочку! О чем ты плачешь, милая?
– Мне страшно, – ответила она.
Верно, ей было страшно; впервые в жизни она чувствовала себя беспомощной. Но он только рассмеялся.
– Ты выйдешь за меня замуж, – сказал он.
Подхватил на руки и принялся целовать – и целовал до тех пор, пока она не начала смеяться вместе с ним так, как не смеялась уже много лет, беспомощно восклицая сквозь смех:
– Блейк!.. Ох, Блейк!..
– Вот так-то! – заключил он и поставил ее на пол. – А теперь надевай шляпу. Пойдем праздновать!
Словно порыв западного ветра, Блейк ворвался в ее жизнь и все перевернул вверх дном.
– Поженимся как можно скорее! – объявил он прямо посреди празднования.
Он показывал ей Париж, которого Сьюзан никогда прежде не видела. Ее Париж был городом тихих извилистых улочек, старого каменного генерала, съемной квартирки над пекарней, старой мадам Жер с круглым морщинистым лицом, улыбавшейся из-за прилавка по утрам. Городом Лувра, и Сены, и книжных магазинов, и огромного молчаливого Нотр-Дама. Городом незнакомцев, которых она видела так зорко и ясно.
Но теперь, вечер за вечером, Блейк открывал ей совсем иной город.
– Сюзанна, неужели ты ничего этого еще не видела? Но ведь это и есть Париж!
Она только качала головой, изумленно глядя на веселую пеструю толпу разряженных танцоров. Или слушая со смехом и легким смущением фривольный диалог на сцене.
– Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я женюсь на ребенке! – восклицал Блейк. – Сьюзан, ты ведь сущее дитя. Знаешь, дорогая моя, ты ведь и вправду совсем не интеллектуалка. Ты большой ребенок, милый и умненький, но совершенно не искушенный. Что же мне с тобой делать? Это все равно что завести щенка сенбернара! – Он смеялся и смотрел на нее сияющими глазами, а она смиренно слушала, в самом деле ощущая себя маленькой глупышкой.
Верно, она никогда не понимала, что ответить Блейку. Ей вообще прежде не приходилось много говорить. Она вечно была чем-то занята. А когда говорили другие, внимательно слушала, впитывая не только их слова, но и жесты, и выражения лица, и звуки голоса. Прислушавшись как следует, позволив себе почувствовать человека, начинала понимать, как он думает. Говорить самой при этом было совсем не обязательно.
– Наверное, ты прав, – покорно отвечала она Блейку.
Но это вечерами; а в ясные холодные дни, когда они шли в Буа и Блейк, скинув пальто, катал Сьюзан на лодочке по озеру, она не так его боялась и после нескольких таких прогулок спросила робко:
– Ты не возражаешь, если в следующий раз мы возьмем с собой детей?
– Да нет. Конечно нет, если ты так хочешь.
Ему она об этом не говорила, но развлекаться без детей ей было как-то неловко. Хотелось, чтобы Блейк на них посмотрел, заметил, какие они красивые. Она уже рассказывала, как хотела их – как хотела иметь много детей, – и сейчас, краснея, с каким-то трепетным изумлением подумала, что ведь теперь у них могут появиться братья и сестры. До сих пор ей не приходило в голову, что и с Блейком у нее могут быть дети. Да и сейчас это казалось не реальностью, а какой-то робкой мечтой.
Но Блейк заметил легкомысленно:
– Знаешь, милая Сьюзан, тебе ведь вовсе не стоило рожать. – Он помешивал ложечкой напиток в высоком бокале зеленого стекла. Они обедали вместе; теперь это бывало каждый день. – Просто преступление – так использовать твое тело. Я такого не допущу.
– О, Блейк, ты не понимаешь! – с жаром воскликнула она. – Все совсем не так. Не могу тебе описать, что я чувствую, когда ношу ребенка: как будто не только голова и руки у меня работают, но все тело, дыхание, кровь…
– Сьюзан, ты ведь
– Конечно, Блейк, но когда люди любят друг друга, они же хотят детей!
– Я не хочу, – ответил он. – Хотя люблю тебя безумно, моя старомодная прелесть!
Протянув длинную изящную руку, погладил под столом ее ладонь, и у нее перехватило дыхание. Его прикосновение, такое сильное и сладкое, пугало. Но теперь-то чего бояться? Она станет его женой: почему же ей не по себе? Когда они поженятся, он непременно захочет детей. Все дело в том, что до сих пор он оставался холостяком, что у него никогда не было настоящего дома. Мать умерла, когда он был еще маленьким, отец больше не женился. Богатая семья, постоянные путешествия… а домашнего уюта нет.