Перл Бак – Гордое сердце (страница 45)

– Да, с удовольствием! – живо ответила она. – Очень хочу поговорить с вами о реализме в нашей работе. Хочу узнать, что вы об этом думаете. У меня реалистическая школа, но иногда реализм ощущается как тюрьма и хочется из него выбраться.

Они вместе вышли из студии, он нашел столик на тротуаре и пододвинул ей стул.

– Реализм себя исчерпал, – говорил он. – Нет, Сьюзан, питаться хлебом с молоком вы больше не будете, я закажу вам настоящий обед. Эй, гарсон! – Он быстро сделал заказ и снова повернулся к ней. – Задача в том, чтобы оставить реалистичными только средства. Когда реалистичны и средства, и метод, выходит не реализм, а плоский буквализм – а это всегда фальшь. Буквальная верность натуре – в лучшем случае полуправда, а часто и того меньше. Все тона и полутона остаются невыраженными. Но, когда мы говорим, важны не сами звуки голоса, а смысл – так же и здесь…

Сьюзан ела что-то горячее и очень аппетитное, хоть так и не поняла, что это. Слушала, отвечала, говорила сама, между репликами украдкой на него поглядывала. Высокий и угловатый, Блейк был красив строгой, суховатой красотой. Черные волосы, длинные руки с тонкими гибкими пальцами, куда более тонкими и гибкими, чем у нее самой… Наконец она резко встала.

– Пора возвращаться к работе, – сказала она.

– Где вы работаете после обеда? – спросил он.

– В собственной мастерской, – ответила она. – Точнее, в мастерской Дэвида Барнса: уезжая, он оставил ее мне.

– Можно как-нибудь к вам зайти? – с улыбкой спросил Блейк. Сьюзан медлила с ответом, и он быстро добавил: – Хотелось бы взглянуть на его работы. Он мне разрешил.

– Наверное, я не вправе вам отказывать… – медленно ответила она. И тут же воскликнула: – Нет, пожалуйста, лучше не приходите!

Рядом с ним Сьюзан совершенно не могла работать. Стоило ему подойти – и отступало ощущение того, что она делает.

– Уходите, Блейк, уходите! – кричала она с мукой в голосе, едва он пытался к ней приблизиться.

Для работы требовалось одиночество. Мягкие шаги мэтра за спиной она еще как-то терпела – он, по крайней мере, молчал. Но Блейк постоянно с ней заговаривал, и от одного звука его голоса образ уходил, скрывался в толще мрамора. Еще хуже голоса действовали прикосновения. Если он клал ей руку на плечо (а он постоянно ее трогал), Сьюзан просто стонала:

– Блейк, оставьте меня в покое!

Однажды, когда он небрежно провел ладонью по ее мрамору, Сьюзан поморщилась и отбросила его руку.

– Не трогайте меня так! – воскликнула она.

– Вас я и не трогал! – ответил он.

– Трогали, еще как! – кричала она. – Терпеть не могу, когда меня лапают!

– Сьюзан, да вы с ума сошли! – изумленно воскликнул он. – Клянусь, я дотронулся только до мрамора!

Она вытерла лицо полой халата.

– Блейк, пожалуйста, не приходите сюда, когда я работаю.

– Если сейчас я уйду, вы позволите после обеда зайти к вам в мастерскую?

И он улыбнулся лукавой, плутовской улыбкой. Но Сьюзан смотрела только на мрамор.

– Да, да, все что угодно, только сейчас не мешайте!

Блейк исчез, и наступило острое благословенное одиночество.

Впрочем, сейчас Сьюзан была не одна: из камня смотрел на нее новый человек. Женщина, коленопреклоненная молодая девушка – невинная, робкая, ждущая чуда. При появлении Блейка она спряталась. Но теперь, когда он ушел, снова показалась из своего укрытия – и Сьюзан, ясно ее увидев, начала стесывать мрамор быстрыми уверенными движениями.

В мастерской, где Сьюзан лепила безделушки на продажу, Блейк ей совсем не мешал. Ее фигурки совершенно его очаровали.

– Сьюзан, – сказал он, – эти ваши хлебы и рыбы очаровательны. Я сам их куплю.

Но этого она не могла позволить.

– Нет, вам придется пойти в магазин, как и всем остальным.

– Но вы сэкономите на комиссии, – возразил он.

Сьюзан покачала головой.

– Я не смогу быть уверена, что это с вашей стороны не милостыня, – твердо ответила она. – Мне нужно знать, что я зарабатываю своим трудом. А запретить вам что-то покупать в магазине не могу.

– Ненавижу независимых женщин, – сообщил он.

Сьюзан остановилась, подняв взгляд от крохотной фигурки у себя в руках. До сих пор рядом с Блейком она не думала о своем поле. Но то, что он сказал, заставило ее увидеть в себе женщину. Вдруг Сьюзан заметила, что на ней старый, заляпанный рабочий халат, что волосы спрятаны от мраморной пыли под берет, руки грязные и мозолистые, ногти обломаны о камень. А он ненавидит независимых женщин – таких, как она.

– Знаю, – смиренно ответила она. – Таковы все мужчины, верно? Но ничего не могу поделать: такой уж я создана.

– Сьюзан! – воскликнул он. – Вы же не серьезно? Вы что, решили, что я в самом деле так думаю?!

И в своей драматической манере, к которой она никак не могла привыкнуть, упал на колени и сжал ее запястья.

– Думаю, да, – кивнула она. – Понимаю, что вы чувствуете. Кажется, все ко мне относятся одинаково. – Высвободив руки, она стянула берет и пригладила волосы.

– Я всем сердцем восхищаюсь вами, – негромко, со значением сказал он.

– Мне кажется, – ответила Сьюзан, и голос у нее дрогнул, – люди не слишком-то любят тех, кем восхищаются. Даже в школе, когда я получала награды и все такое, меня за это не то чтобы любили.

– Сьюзан, Сьюзан! – Что это? Он смеется – над ней? – Какой вы еще ребенок! Где же вы прятались всю жизнь? – И он снова сжал ее запястья.

Сьюзан смотрела на него, и в ее темных глазах читалось смущение. О чем он спрашивает? Где она была? Замужем, родила двоих детей, которым теперь зарабатывает на хлеб.

– Послушайте!

Ну почему он не хочет ее отпустить? Пальцы у него как наручники. Сьюзан попыталась освободиться.

– Нет, я вас никуда не отпущу! Вечно вы уходите одна – даже от разговора со мной всегда незаметно ускользаете. Но я верну вас к жизни.

Она изумленно всматривалась в его тонкое напряженное лицо. Вернет к жизни?.. «Я жива, – сказала ей как-то Мэри, – а ты мертва». В то время ее дом был полон странной страсти, торопливой и жаркой – любви между Мэри и Майклом. Это непонятное чувство неслось мимо бурлящим горным потоком; она ненавидела его, но не могла не ощущать. Что это за любовь, если Мэри не хочет выходить за Майкла замуж?.. Блейк что-то говорил, прижимаясь грудью к ее коленям. По-прежнему держал ее за руки и ладони поднес к своим щекам.

– Сьюзан, неужели вам никто никогда не говорил, что вы прекрасны, прекрасны? Неужели никто не говорил, что на свете не найдется ничего милее ваших волос? Даже не могу понять, какого они цвета: сразу и темные, и золотистые. Неужели вы ни от кого не слышали, что темные глаза вместе с такими волосами и взгляд, такой робкий для женщины и такой смелый для ребенка, – настоящее волшебство? Сьюзан, неужели совсем никто, никогда, ничего вам о вас не рассказывал?

Ей казалось, Блейк вытягивает ее из чего-то холодного и жесткого и она встает перед ним – робкая, дрожащая… живая.

Сьюзан медленно покачала головой, не сводя с него глаз. Приоткрыла губы, но не издала ни звука. Его лицо близко… так близко…

– Нет, – прошептала она. Слова застревали в пересохшем горле. – Не надо… не хочу…

И склонила голову.

– Чего не хочешь? – прошептал он.

Зачем они шепчутся? Ведь здесь никого нет.

– Не хочу выходить из камня! – выкрикнула она вслух и, вырвав у него руки, вскочила и бросилась вон из мастерской.

На улице было холодно. И время явно более позднее, чем она думала. На что ушли несколько послеобеденных часов? Сьюзан выбежала без пальто и без шляпы, но возвращаться не собиралась. Гордо подняв голову под пронизывающим ветром, зашагала прямиком домой. Люди глазели на нее, но она их не замечала… Что все это значит? Он признался ей в любви? Но ей ничего такого не нужно! Никогда бы больше не видать этого Блейка! Все, чего она хочет, – вернуться домой, к Джону, Марсии и Джейн. Да, у нее есть дом, куда можно вернуться. Как хорошо, что, вовремя распознав свою потребность в доме, она привезла его с собой! А больше ничего не нужно. У нее было все – и сейчас есть все, кроме Марка; но Марка не вернуть.

Бегом она взбежала по лестнице наверх. Джейн накрывала стол к ужину, а дети ей помогали.

– Что случилось, мама? – воскликнул Джон. – Ты вся такая растрепанная!

– Мэм, а где ваши пальто и шляпа? – спросила Джейн.

– Пришлось уйти без них, – ответила Сьюзан.

Она стояла спиной к двери, глядя на них всех. И дети, и Джейн были те же самые, но в то же время словно незнакомые. Смотрели на нее как-то странно. Нет, не изменились – изменилась она сама.

– Да вы же так простудитесь насмерть! – упрекнула ее Джейн.

– Мне пришлось уйти, – повторила она. – Не думала, что уже так поздно. Просто выбежала в чем была…

Марсия издала звонкий серебристый смешок и со стуком поставила тарелку.

– Мама, ты такая смешная! – В ее голоске звучала снисходительная жалость.

– Знаю, – смиренно ответила Сьюзан.