Перл Бак – Гордое сердце (страница 44)
Так много времени Сьюзан провела в одиночестве, что теперь вздрагивала всякий раз, когда он с ней заговаривал. Он врывался в ее молчание, и каждый раз ее поражал сам звук его голоса. Она поднимала глаза, отвечала – и снова уходила в молчание, ставшее ее второй природой. И работала изо дня в день, вытесывая Клемансо в точном согласии с моделью. Как ни стремилась она поскорее закончить эту работу, но запретила себе спешить.
«Я могла бы сделать эту статую не хуже мэтра, а может быть, и лучше», – думала она – и не стыдилась этого, ибо ощущала в себе еще нераскрытую силу. Так же нерушимо, как в том, что жива, она была уверена, что рано или поздно создаст нечто великое, – пусть и не ведала пока, что именно. Знала лишь, что в ней кроется огромная мощь, ни на что еще не растраченная, никем не обнаруженная. Сил у нее гораздо больше, чем требовалось на всю предыдущую жизнь. И Марк, и дети почти ничего ей не стоили.
Порой в воскресенье или в праздник, тоскуя по работе, она обрушивала свою жажду деятельности на детей.
– Джон, Марсия, давайте поиграем все вместе! И я тоже с вами. Будем играть, что мы путешествуем вокруг света на ветре и облаках. Нас никто не видит, а мы сверху видим все!
Но общество Сьюзан детям быстро надоедало. Они уставали от ее энергии и неистощимой фантазии, от слишком быстрого, порой непонятного им полета мысли, и отстранялись.
– Мама, я не хочу больше в это играть! – говорил Джон.
– Мам, мне эта игра не нравится! – вторила Марсия.
– Лучше пойду повырезаю, – говорил Джон.
– Давай тогда вырезать вместе! – отвечала Сьюзан, не желая, чтобы дети от нее отгораживались, в жажде излить на них всю мощь своей неутоленной любви.
Но и из этого ничего не выходило. Дети не могли соревноваться с нею ни в быстроте, ни в ловкости пальцев. Когда она вырезала десяток птичек на ветке, Джон сказал недовольно:
– У меня так красиво никогда не выйдет! Зря ты, мама, их сделала.
И дети тоже не удовлетворяли ее жажду любви. Порой, когда они проходили мимо, Сьюзан не могла удержаться, чтобы не протянуть руки и не сжать их в объятиях.
– Ах, как же мамочка вас любит! – восклицала она.
Но для детей такая любовь была чрезмерной.
– Мама, не жми так, мне больно! – восклицала Марсия, а Джон просто вырывался. И Сьюзан научилась быстро целовать их и отпускать…
Лишь мрамор готов был выдержать всю ее силу. Она часами выбирала подходящую глыбу. Когда кусок мрамора у тебя один-единственный и второго в ближайшем будущем не предвидится, приходится быть разборчивой. Мэтр был с ней щедр. Довольный ее работой, он говорил, раскрыв широкие ладони:
– Берите что хотите. Вы не Робер, так что платить вам стоит дороже. Что он стал бы делать с мрамором?
Она бродила меж грубых, неотшлифованных мраморных плит, прикасалась к ним, проводила по камню ладонью, раздумывала. В каждой глыбе скрывался какой-то образ. Ее переполняло знакомое счастье, молчаливое и странное, подступавшее всегда, когда Сьюзан была готова творить.
– Разрешите вам помочь? – прервал тишину знакомый голос. Сьюзан взглянула сердито, готовая отказаться. – Я неплохо разбираюсь в мраморе, – продолжал Киннерд. – Мой отец поставляет его из-за границы. В этой глыбе, например, имеется черная гниль – в самой середине, вы уже наполовину закончите работу, прежде чем на нее наткнетесь.
– Откуда вы знаете? – спросила она, совсем забыв, что собиралась его отшить.
– Видите эту кремовую прожилку? – Он коснулся мрамора тонкой нервной рукой. Сьюзан наклонилась, приглядываясь. В самом деле, в толще необработанного камня виднелась прожилка.
– Этот и этот тоже брать не стоит, – молниеносно отверг он еще два, – эти два хороши, а вот этот, пожалуй, лучший из всех.
Он выбрал закругленный блок. Сьюзан он тоже понравился, но теперь хотелось, чтобы Блейк ушел и дал ей выбрать самой.
– Вы работаете с мрамором? – спросила она, не желая принимать материал из его рук. Пусть уйдет, и тогда она сама решит.
– Боже, конечно нет! – рассмеялся он. – Он для меня слишком неподатлив. Я леплю, а все прочее оставляю другим.
Сьюзан уже не слушала. Она размышляла о мраморе и страстно желала, чтобы Блейк оставил ее в покое.
– Дэвид Барнс много мне о вас рассказывал, – снова раздался над ухом его приятный голос.
– Вот как? – Она быстро взглянула на него и снова отвела взгляд. Глаза у него были серые, как небо в пасмурную погоду.
– Он считает вас гением, будущим титаном.
– Я и сама пока не знаю, кто я, – ответила Сьюзан. – Как это может понять кто-то другой?
Блейк Киннерд рассмеялся.
– С этим, пожалуй, соглашусь. И все же – позволите мне попробовать вас разгадать?
Сьюзан серьезно покачала головой.
– Вы не сможете, – ответила она. – Кто я такая – я должна понять сама.
Он стоял слишком близко к ней – нестерпимо близко, и Сьюзан вдруг охватила странная тревога сродни предчувствию.
– Мне пора, – сказала она вдруг, повернулась и пошла прочь, спиной чувствуя, что Блейк не сводит с нее глаз. Вышла на улицу, купила в лавке рогалик и стакан горячего молока на перекус. Ей очень, очень понравился тот мрамор – но то, что его посоветовал Блейк…
«Надо просто о нем забыть», – быстро и твердо сказала она себе.
И так и сделала.
Но Блейк не давал о себе забыть. Приходил в студию каждый день, спорил о своей работе, смеялся, когда старый скульптор критиковал его фигуры, которые Блейк лепил очень легко и быстро.
– Сэр, я же модернист! – повторял он снова и снова. – У меня, если хотите, собственная техника! Я работаю с плоскостями – и
– Это что, человеческое лицо? – кричал, сжимая кулаки, старый скульптор. – Кто видел такие лица? Это клякса, блюдо, чайный поднос – но не человек,
Блейк Киннерд, добродушно улыбаясь, приобнимал старика за толстые покатые плечи.
– Любое человеческое лицо, если встать от него в двух дюймах, будет похоже на чайник или на поднос. Но встаньте здесь, сэр, когда свет падает вот так… Видите ли, сэр, в моих работах свет становится еще одним материалом.
– Сюзанна! – ревел старик, сжатый парой сильных молодых рук. – Идите сюда! У вас славный честный глаз. Взгляните: это, по-вашему, лицо человека?
Выйдя из угла, где теперь стоял ее мрамор, Сьюзан подошла к ним и всмотрелась в глиняную фигуру, которую Блейк лепил последние несколько дней, быстро и с виду очень небрежно. Половину времени он проводил футах в двадцати от своей скульптуры, так и этак ее разглядывая. Время от времени подходил к ней, чуть поворачивал, передвигал на дюйм – и возвращался к созерцанию.
– Девушка осенью, – объяснил Блейк. – Волосы развевает ветер.
И вдруг она увидела девушку: тоненькое дрожащее создание, прикрывающее лицо руками. В самом деле, ветер почти сшибал ее с ног.
– Вы ее видите? – требовательно спросил старик.
– Да, вижу, – медленно ответила Сьюзан, – но как во сне. Невозможно сказать уверенно, что именно видишь. Вот она здесь, и тут же ускользает…
– Посмотрите сейчас! – Блейк отпустил старика и, подойдя к скульптуре, повернул пьедестал. Миг – и девушка исчезла, сменившись нагромождением плоскостей и углов.
– Теперь ее нет! – сказала Сьюзан.
– Потому что никогда и не было, – цинично заметил старик.
Блейк Киннерд медленно повернул скульптуру в прежнее положение.
– А теперь снова есть! – воскликнула Сьюзан.
– Ну, может быть… что-то такое… – неохотно согласился старик. – Если быстро на нее взглянуть и отвести глаза…
– Смотрите снова и снова, – предложил Блейк Киннерд, – и с каждым разом будете видеть ее все яснее.
– Это настоящее чудо! – в восторге воскликнула Сьюзан. – Не понимаю, как такое возможно, но я это вижу!
– Пока видите, нет нужды понимать, – ответил Блейк Киннерд.
– Да оба вы просто… – пробормотал старик, не договорил и, протирая глаза, отошел в угол. Со всех сторон окружали его честные классические статуи, среди которых он провел всю жизнь: тела с крепкими, округлыми руками и ногами, массивными торсами и благородными головами.
– Спасибо вам, Сьюзан Гейлорд, – сказал Блейк Киннерд.
Она снова подошла к глиняной девушке и принялась ее разглядывать, в равной мере очарованная и озадаченная.
– Так использовать свет! – воскликнула она. – Я никогда об этом не думала… Но, конечно, вы правы. Свет – тоже материал, его просто нельзя рассматривать как константу. Разные плоскости отражают свет по-разному.
– Вы тоже это видите! – с энтузиазмом воскликнул он.
Они стояли очень близко друг к другу. Но Сьюзан уже забыла, что не любит, когда Блейк так к ней наклоняется. Ей хотелось с ним поговорить. Уже давно – с самого отъезда Дэвида Барнса – она ни с кем по-настоящему не разговаривала.
– Может, пообедаем вместе? – спросил Блейк Киннерд.