Перл Бак – Гордое сердце (страница 41)

– Ремесленник я или художник? – спрашивала она себя вслух, идя по темной улице.

Мэтр повторял во всеуслышание, что женщины художниками не бывают. Женщины слишком пассивны, им недостает холодного стремления к совершенству; женщины ленивы, не отдают себя полностью; женщины – машины, а не творцы, им не хватает воображения. Сьюзан слушала и размышляла над его словами. Она ведь не такая, как другие женщины. Когда-то страстно уверяла Марка, что ничем не отличается от прочих, – но теперь знала: она другая, и ничего с этим не поделаешь. Другие женщины не носят в себе эту неутолимую жажду совершенства, будь то в лепке из глины или в ваянии из мрамора. Другие женщины не покидают дом, не переплывают море в поисках знаний. Теперь Сьюзан понимала: останься Марк жив, рано или поздно она все равно уехала бы в Париж. И если бы он не согласился плыть за океан с ней вместе, оставила бы его и уехала одна. Это разбило бы ему сердце. Нет, лучше было умереть!.. Тут Сьюзан в ужасе остановилась: неужели ее в самом деле радует, что Марк умер? Она устыдилась, однако упрямо повторила самой себе: «Я должна делать то, для чего создана».

Вот и площадь. Из темноты выросла фигура генерала; во мраке он казался еще массивнее. Сьюзан открыла дверь и поднялась по узкой крутой лестнице домой. Вопрос, который она задавала себе в ночи, остался без ответа. Наверху Джейн сидела у лампы и штопала носок Джона.

– Как вы тут? – спросила Сьюзан.

– Чудесно, мэм, просто чудесный денек! – ответила Джейн. – Мы сели на автобус и поехали в сады, о которых нам рассказал полицейский. Видите ли, мэм, тут в конце улицы есть полицейский, и он почти чисто говорит на нашем христианском языке!

– Только не заблудитесь! – предупредила Сьюзан. – Как я буду вас искать?

– Да уж не потеряемся, – заверила ее Джейн. – Я всегда смотрю, куда иду, и возвращаюсь тем же путем.

На цыпочках Сьюзан вошла в спаленку, где на двух кроватках спали ее сын и дочь. Пододвинула табурет и присела. Дети, сонные или бодрствующие, давали ей нечто такое, чего Сьюзан не понимала и не пыталась понять, но без чего не могла обойтись. Их тела, голоса, разговоры и смех, само их существование придавало ее жизни реальность. Весь день она их не видела, да почти о них и не вспоминала. Но вечером возвращалась домой, потому что где они, там и дом. В слабом свете ночника она видела голову сына: он спал, подложив ладонь под щеку, тихий, аккуратный – в этом весь Джон. А Марсия раскинулась во сне, разбросала руки, волосы были спутаны, словно сон застал ее врасплох. Если бы не эти двое малышей, к чему – к кому – она бы возвращалась на ночь? У Дэвида Барнса в мастерской стоит за ширмой кровать, и ему наплевать, ночь сейчас или день. Спать он ложится, когда не может больше работать. Но ей нужно открывать дверь – и видеть зажженную лампу и накрытый стол и знать, что дети ее целы, невредимы и сладко спят. Довольная, она на цыпочках вышла из спальни.

Джейн встала, чтобы принести ужин; Сьюзан села на ее место, подхватила носок Джона и продолжила штопку, проворно работая иголкой. Приятно было чувствовать в руках знакомую домашнюю работу.

– Как у него выросла нога! – заметила она Джейн.

– Уже носит вещи на восьмилеток! – ответила та, ставя на стол тарелку супа. – Этому супу меня научила мадам снизу… никак не выговорю, как ее зовут, – объяснила она. – Но суп отличный. Однажды забежала к ней и чувствую, чем-то так вкусно пахнет. «Что это у вас?» – говорю, и носом так, знаете, нюх-нюх, чтобы ей показать – по-нашему-то она ни бельмеса. А она меня провела на кухню и все показала. Морковка, лук, немного капусты, мясо, какое найдется под рукой…

– Очень вкусно, – сказала Сьюзан. За работой она вечно забывала поесть и возвращалась домой голодная как волк. – Не пора ли нам отдать Джона в школу? – обратилась она к Джейн, нарезавшей салат.

– Может, и стоило бы, – раздумчиво ответила Джейн, – вот только жаль, что учиться ему придется на этом ихнем языке: наших-то книжек здесь нет.

– Пожалуй, завтра разузнаю насчет здешних школ, – сказала Сьюзан. Очень давно ей не случалось проводить день вместе с детьми, и теперь она ощутила, что по ним соскучилась. Время от времени ей приходилось как бы заново с ними знакомиться. «Нельзя, чтобы они забывали, что я их мать!» – ревниво подумала она.

Так что на один день Сьюзан стала для них всем.

– Хочу, чтобы мама застегнула мне платье! – кричала Марсия. – Уходи, противная старая Джейн!

– Мама, я нарисовал птичек, – теребил ее с другой стороны Джон. – Вот какие, посмотри!

После завтрака Сьюзан вместе с детьми отправилась к мистеру Уизерсу, англиканскому пастору, который как-то их навещал.

– Джону пора в школу, – сказала она.

Они сидели в тесной английской гостиной с окном, выходящим на старинную парижскую улочку, и увядающая маленькая миссис Уизерс спросила:

– Хотите бисквитов, дорогие мои?

– Мам, это она про печенье, – шепотом пояснил Джон.

– Хм… дайте подумать… – сказал пастор.

– Я хотела бы французскую школу, – добавила Сьюзан.

– Хм, – повторил мистер Уизерс. – Не знаю, разумно ли учить детей читать на иностранном языке раньше, чем на своем.

– Ох, нет, – вполголоса воскликнула миссис Уизерс, – не превращайте их в иностранцев! Это такое искушение! Сам того не замечая, теряешь все. Я сама иной раз, когда мы возвращаемся в милую Англию, чувствую себя там чужой. Если бы не паства мистера Уизерса в Париже…

И все-таки в итоге сошлись на том, что Джона отдадут в обычную небольшую школу по соседству. Мистер Уизерс об этой школе никогда не слышал, а если бы услышал – не одобрил бы. Однако каждое утро туда заходили аккуратные французские мальчики и девочки в хлопчатобумажных фартучках – так что, возвращаясь в полдень от Уизерсов, Сьюзан заглянула туда.

– Почему бы и нет, мадам? – приветливо ответила моложавая директриса. – Мы не возражаем, чтобы маленькие английские мальчики учились говорить по-французски! Сколько тебе лет, малыш? Уже шесть? Какой большой мальчик! Англичане вообще такие крупные… ах, ты американец? Да-да, американцы еще крупнее англичан. Хорошо, хорошо, завтра – почему нет?

После обеда Сьюзан повела детей в Лувр. Там они остановились перед Венерой Милосской.

– А ты можешь делать таких же? – спросил Джон.

– Пока не знаю, – ответила она.

На целый день Сьюзан забыла о вопросе, не дававшем ей покоя вчера вечером. Но теперь снова вспомнила. Что за гладкая поверхность, какие плавные линии! Ни углов, ни резких переходов, нарушающих гармонию целого.

– Посмотри, Джон, – взволнованно сказала она, – пощупай! – И подняла его, чтобы он прикоснулся к гладкому мраморному телу. – Видишь, какие текучие линии, словно она из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?

Дети смотрели на нее большими непонимающими глазами.

– Ладно, а теперь пора домой, – сказала Сьюзан. И, вернувшись, накормила их, искупала и уложила спать.

– Я и сам могу помыться! – запротестовал Джон. – Джейн мне всегда разрешает!

– Тогда давай я хотя бы тебя вытру, – попросила Сьюзан, когда он вышел из жестяной ванны, которую Джейн вручную наполнила водой.

Сьюзан насухо вытерла сына, любуясь крепким, сильным мальчишеским телом. Детская округлость уходила на глазах. Джон становился и выше, и шире. На миг она увидела в нем статую: поворот плеча и бедра, наклон головы…

Сьюзан провела с детьми весь день. Они были счастливы, да и она вполне довольна. Снова и снова в течение дня прикасалась к ним, ласкала, гладила по голове; и теперь одна ее часть была удовлетворена, но в другой снова просыпался голод.

Уложив детей, Сьюзан сказала Джейн:

– Пойду пройдусь перед сном.

Открыла дверь – а снаружи ждал все тот же вопрос. Сьюзан перешла площадь и присела в тени старого генерала. Вдоль линии его плеч смутно виднелись маленькие безголовые тени воробьев, спрятавших головы под крыло и распушивших перья во сне. Сьюзан сидела здесь долго – пока мадам не закрыла свою пекарню и ее черноволосый сын, выбежав на улицу, не запер ставни на ночь. Вечером улица затихала, словно поле вокруг фермы; оставалось открытым только маленькое кафе на углу. Но и в нем столики постепенно пустели. Мимо прошла пара; мужчина увлек женщину в тень генерала и там долго, страстно целовал.

– Alors![5] – сказал он наконец со вздохом; еще секунду женщина прижималась к нему, а потом они вышли на улицу и пошли дальше.

Сьюзан не заметили: она съежилась меж колен старого генерала. Но она смотрела на них жадно, с любопытством, словно на старых знакомых. Вместе с женщиной ощущала объятия мужчины, чувствовала прикосновение губ к своим губам. И еще долго сидела, размышляя об этих людях, и о других, подобных им, и обо всех людях на свете – о неостановимом течении их жизни, которая требует продолжения. Хотелось поймать эту жизнь, удержать ее в руках и сохранить для вечности. Две фигуры, мужчина и женщина, стояли перед ней недвижно, словно мраморные статуи. В своих высочайших проявлениях жизнь замирает – остается чистый инстинкт, чистое чувство. Всякий конец неподвижен. И эту благородную неподвижность, к которой стремится любое движение, в силах передать лишь мрамор.

Сьюзан встала, ощутив прилив сил. Теперь она в совершенстве знала и свои инструменты, и материалы. Но одних инструментов недостаточно, да и материалы – всего лишь средство. Мрамор, гранит, бронза, как и плоть, кости и кровь – только сырье.