Перл Бак – Гордое сердце (страница 40)

При этом он обеими руками теребил себя за бороду.

– Где достать такие инструменты? – спросила Сьюзан. – Мне нужны такие же!

– А-а, теперь решили и инструменты у меня отобрать! – взревел он и, повернувшись, обратился к статуям: – Слышите, друзья мои, на что она замахнулась? Инструменты, которые породили вас на свет!

– Пожалуйста! – сказала Сьюзан.

Он шумно выдохнул, закашлялся, а потом спросил совершенно спокойно и рассудительно:

– Итак, дорогая моя, зачем вы здесь?

– Чтобы учиться, и только, – твердо ответила Сьюзан. – Я изучу все, чему вы пожелаете меня научить.

– В таком случае, – предрек он торжественно и мрачно, – нашей совместной работе не будет конца! – Помолчал, снова дернул себя за бороду, и глаза его лукаво блеснули. – Лезьте-ка опять наверх, – приказал он, – и принесите инструменты. С них и начнем.

Сьюзан забралась наверх и поочередно спустила оттуда один предмет за другим.

– Теперь смотрите внимательно… – и два часа он рассказывал ей об инструментах.

– Что-то вы поздно! – рявкнул Дэвид Барнс, когда после обеда она появилась у него в мастерской. – Что изучали?

– Узнала, где покупать инструменты, – ответила она, а потом добавила: – Дэйв, мне придется заработать побольше и побыстрее. Сегодня я потратила на инструменты половину своих денег – а ведь отложила их на еду для детей!

Барнс, стоя у наклонной доски, вычерчивал на ней приземистую лысую фигуру. Он поднял взгляд.

– Я же говорил, что из вас никудышная мать! – сообщил он своим грубым, лающим голосом. Однако глаза у него сияли.

В Париже Сьюзан не делала ничего своего – только рисовала, училась изготовлять арматуру, замешивать глину, готовить гипс. Забывая, что тело у нее не мужское, училась гнуть железо, изгибать толстую проволоку, рассчитывала устойчивость огромных глиняных фигур и их давление на постамент. Все, что она уже знала, обратилось в ничто – столько еще предстояло узнать!

– Считайте! – приказывал ей мэтр. – Если бы Лаокоон был сделан из глины, какого размера и какой формы арматура ему бы потребовалась?

Часами Сьюзан сидела за вычислениями, словно школьница, слюнявя во рту карандаш, бормоча про себя цифры, – а когда наконец показала свои вычисления мэтру, он разразился хохотом.

– А змеи? – взревел он. – Забыли про змей! Он у вас не устоит!

Сьюзан смотрела, как он набрасывает карандашом поверх столбиков цифр стремительные черные линии.

– Так! – говорил он. – И так… и вот так… – И черные штрихи врезались ей в мозг и оставались там навечно.

…Остаток денег Сьюзан отдала Джейн, и та тряслась над ними, словно над собственной кровью, – тратила по капельке, только на аренду квартиры и на еду.

– Скажите мне, когда останется только на месяц, – приказала ей Сьюзан. Пока Джейн молчала.

– Сперва ремесленник, – говорил мэтр, – лишь потом художник. А может быть, – добавлял он, – ремесленнику никогда и не бывать художником: ведь это, мадемуазель, зависит от того, что у вас внутри. Художником нельзя сделаться: это или есть в вас, или нет.

На языке у Сьюзан вертелся вопрос: «А я, я – художник?» Но она молчала. Ответить на это сможет только она сама. Когда полностью овладеет ремеслом – тогда задаст себе этот вопрос и на него ответит.

– Душа! – говорил мэтр, аккуратными точными движениями затачивая резец. – Все зависит от меры вашей души. Лучше малый талант и великая душа, чем большой талант и мелкая душонка. Но если талант и душа равно велики – о, тогда… м-да… раз или два я такое видел…

И, бросив на нее острый взгляд из-под косматых бровей, спрашивал:

– Не хотите ни о чем меня спросить?

– Нет, – твердо отвечала Сьюзан, – пока нет.

Он продолжал затачивать резец. Потом вдруг остановился, пригладил кончики усов. Между усами и бородой блеснули красные, по-молодому полные губы.

– Знаете ли, мамзель, вы ведь не женщина, – объявил он. – Женщины не стремятся к искусству так, как вы. Для женщины искусство – лишь прибежище. То, куда бежишь, не получив от жизни того, чего тебе больше всего хотелось. Но я почти готов поверить, что вам больше всего на свете хочется творить. Да, сердце у вас чистое и холодное! Я это чувствую.

Сьюзан улыбнулась и промолчала. Мэтр много говорил с ней. Она прекрасно понимала, что стоит затрепетать ресницам или дрогнуть руке – и он припадет к ней этими сочными алыми губами. Другие ученики мэтра, обитавшие в студии до ее появления, рассказывали о нем немало историй. И та модель была его любовницей, и эта… Сьюзан не слушала – ничего этого не желала знать. Она ощущала в мэтре самую суть: огненное существо с раскаленной лавой в жилах, он и в старости не остыл и готов был в любой миг вспыхнуть страстью. Но и это волновало ее не больше фривольных историй. Она смотрела на него ясными, широко открытыми глазами, и рука ее ни разу не дрогнула.

– Иногда начинаю думать, мамзель Гейлорд, что вы попросту глупы! – воскликнул он как-то. – У вас взгляд как у глупого ребенка!

– Я действительно совсем не интеллектуалка, месье, – добродушно согласилась Сьюзан.

– Значит, не из ума творите? – требовательно спросил он.

– Нет, – ответила она, – не из ума.

– И сердца у вас нет, – заметил он, уставившись на нее.

– И сердца нет, – любезно согласилась Сьюзан.

– Так как же вы творите? – заорал он. – Желудком, что ли?

Сьюзан немного об этом подумала.

– Может, и так, – снова согласилась она.

– Ха! – фыркнул он. – Ничего-то вы не знаете! Вообще ничего не знаете о себе!

Однажды после обеда в мастерской она спросила у Дэвида Барнса:

– Как мне узнать, кто я? – В это время она работала над плоской бронзовой поверхностью: втирала в нее кислоты, изучала патину.

Он ответил:

– Если возня с инструментами и материалами вполне вас удовлетворяет, то и отлично. Значит, вы не художник. Изучайте свое ремесло и, если этого вам достаточно, довольствуйтесь этим.

Он замолчал и принялся насвистывать.

– И что потом? – спросила она.

– Будете обрабатывать мрамор для скульпторов вроде меня.

– Этого мне никогда не будет достаточно, – быстро ответила она.

– Что ж, отлично, мисс! – парировал он. – Значит, ищите что-то такое, что вас удовлетворит. Если удовольствуетесь меньшим, потом не сможете осилить большее.

Барнс сидел за огромным столом для рисования. Повсюду вокруг были разложены листы бумаги.

– В следующем году уеду в Америку, – бормотал он. – Дальше нужно делать Эдисона. – Он поднял взгляд на Сьюзан. – Сложность в том, чтобы понять, кто он такой, мой очередной «титан». Стоит его найти – и полдела сделано. Но где искать? Легко отобрать из тех, кто уже вписал свое имя в историю. Их рассортировала смерть. Но, пока человек жив, о нем ничего толком не скажешь. Как понять, кто из живых велик, а кто мал?

Сьюзан его не слышала. Уже несколько недель она работала руками, а не умом. Орудия и материалы, изготовление гипсовых слепков, подготовка мрамора, текстуры бронзы, методы отливки – вот что занимало ее целиком. Дэвид Барнс нанял экипаж и повез ее по мощеной дороге в старинную литейную мастерскую, чтобы она посмотрела, как седобородый француз-литейщик и двое его сыновей переносят в бронзу гипсового Наполеона. Она стояла у Барнса за плечом, когда он заканчивал свою гипсовую модель. Теперь, пока они ждали, она видела, что взгляд его мрачен как туча и дергается жилка под челюстью. Перехватив ее взгляд, он сказал:

– Так и не могу привыкнуть к тому, что для этого надо разбить модель. Она ведь дело рук моих. И, когда ее забирают чужие люди… знаю, что без этого не обойтись, но отдаю очень неохотно. Как будто в этой сделанной мною вещи – сама моя суть. Что, если они ошибутся при отливке? Я ведь не смогу заново сделать так же – во второй раз она непременно в чем-то станет хуже.

– Вам когда-нибудь приходилось делать модель заново? – спросила она.

– Нет, но от этого не легче, – отрезал он. – Зато когда из печи мне навстречу выходит бронза, это как новое рождение: мое творение возвращается ко мне, завершенное, готовое к вечности.

В отличие от других скульпторов, Дэвид Барнс не доверял ремесленникам окончательную обработку своей бронзы. Сам держал газовую горелку (или передавал ее Сьюзан), сам втирал кислоты в горячий металл. Даже поесть не мог, пока не убеждался, что и на этот раз добился успеха. Вместе они протирали гладкую поверхность дюйм за дюймом, пока она не начинала блистать и сиять, – и лишь тогда Барнс громогласно объявлял, что умирает с голоду. Нахлобучив шляпу набекрень, выбегал на улицу, возвращался с огромной порцией жаркого, приготовленного на углях, и заставлял Сьюзан разделить с ним ужин.

…В тот вечер она возвращалась домой поздно, как часто случалось. Шла по пустынным парижским улицам, глядя только вперед – не обращая внимания на одинокие фигуры, что выныривали из тьмы и проходили мимо. Она была слишком бедно одета, чтобы привлечь грабителя, а твердый взгляд, устремленный вперед, не представлял интереса для уличных любителей женских прелестей. Если дорогу перегораживал какой-нибудь пьяница, Сьюзан просто отодвигала его с дороги. Все мысли ее были о том, чему она училась.

День за днем в литейной Сьюзан смотрела, как кипит в тигле расплавленный металл, как раскаленным добела потоком переливается в форму. Забыв об искрах и о дыме, подавалась вперед и жадно следила за тем, как форма наполняется до краев. Вот металл начинал переливаться через край; кто-нибудь подскакивал к форме, снимал лишнее – на этом кульминация заканчивалась. Как в прошлом Сьюзан страстно хотела детей, так теперь страстно желала сотворить статую с начала до конца, от глиняной модели до финальной бронзы. Создание глиняных моделей схоже с зачатием. А ей хотелось пройти всю дорогу: от изначальной глины к гипсовой форме, а затем – к готовой бронзе, гладкой и отполированной. Однако так не работал никто, даже Дэвид Барнс. И другие скульпторы, с которыми она познакомилась через него, не шли дальше лепки из глины. Зачать идею и воплотить в глине – этого для них было достаточно. Они отсылали свои творения прочь, а потом получали назад, не интересуясь тем, как глина превращается в металл. Но Сьюзан чувствовала, что ее дело не завершено, пока каждый шаг на этом пути она не проходит своими ногами…