Перл Бак – Гордое сердце (страница 37)

– Вот как? – ответила Сьюзан.

– Поужинали вместе, пошли в Центральный парк, а потом наняли кабриолет и катались по городу при свете луны.

Сьюзан остановилась с молотком на весу.

– А ты не возражаешь, что Мэри не хочет выходить за тебя замуж? – спросила она.

– Не знаю, – медленно ответил Майкл. – Если она позволит мне оставаться рядом, сколько захочу, то… почему бы и нет?

– А она позволит? – с любопытством спросила Сьюзан.

– Да, – тихо ответил он.

Сьюзан снова энергично застучала молотком. Майкл изменился. Уже совсем не тот ангел с золотыми кудрями, чью голову она когда-то лепила, чтобы навечно сохранить для его матери память о том, как невинен он был в детстве.

– Ты еще поживешь здесь, в деревне?

– Нет, – ответил он. – Приехал только вещи забрать. Не знаю, когда вернусь.

Майкл помог ей закончить с ящиком, а потом, взяв кисть и банку с черной краской, размашистыми штрихами написал на ящике продиктованный ею адрес: «Эндрю Кинли, Литейное производство Кинли, Маунт-Хай, штат Нью-Йорк».

Затем помог водрузить ящик на низкую колесную платформу и подкатить к дверям амбара. Завтра утром сюда заглянет знакомый фермер, погрузит ящик в кузов своего грузовичка и увезет на почту. Для Сьюзан работа окончена. В сгущающихся сумерках они пошли к дому.

– Зайдешь? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил тот. – Мне завтра рано уезжать.

Он сгорал от нетерпения: это чувствовалось и в голосе, и в глазах, да и во всем. Открыв дверь, Сьюзан остановилась, вгляделась в его чистый четкий профиль на фоне темнеющего неба.

– Тогда до свидания, – попрощалась она.

– До свидания, – ответил он.

Случись ей вылепить его голову сейчас, никто не поверил бы, что это тот же самый человек. Впрочем, сейчас Сьюзан на это не решилась бы: этого нового Майкла она почти не знала.

Он повернулся и пошел прочь, а Сьюзан провожала его взглядом. Майкл больше не часть ее жизни – по крайней мере, не теперь. Пожалуй, она будет скучать: даже не по нему – по тому чистому сиянию, что изливалось из него прежде. Теперь, когда он полон Мэри, это сияние ушло… Майкл прыгнул за руль и сорвался с места, а Сьюзан медленно вошла в дом.

Глядя, как ее ящик в кузове грузовика уносится прочь по пыльной сельской дороге, Сьюзан чувствовала себя покинутой. Под ярким солнцем расцветающей весны она болезненно переживала это новое одиночество. Рядом стояли Джон с Марсией, выбежавшие посмотреть на грузовик. Она услышала, как Джон говорит Марсии:

– Ладно, пошли к нашей лодке.

– Что за лодка? – спросила Сьюзан.

– Мы ее строим, – ответил Джон.

– Где? – спросила она.

– В саду, – нетерпеливо ответил он. – Мама, обычно ты столько не спрашиваешь!

Ответить она не успела; он уже бежал прочь через лужайку, скача то на одной ножке, то на другой, по какой-то ему одному известной системе.

– Я с Джоном, – сказала Марсия и тоже потрусила прочь.

Сьюзан смотрела им вслед с гордостью, но и с грустью, чувствуя, что и дети чем-то от нее отделены. Как она ни старалась, так и не смогла занять в их жизни место Марка. У нее не было присущего Марку умения входить в их суетливый маленький мирок. А в ее мире им делать пока нечего. Быть может, по-настоящему дружить с детьми невозможно. В свое время Сьюзан отчаянно хотела детей. Хорошо помнила, как умоляла об этом Марка. Будь он жив – возможно, хотела бы еще и еще: когда носишь ребенка во чреве, ничто не сравнимо с ощущением, что творение происходит в тебе самой. Но дети рождаются, потом вырастают и уходят прочь. Таков закон бытия: все, что создаешь до конца, перестает быть частью тебя, вырывается в мир и начинает жить собственной жизнью. А ты каждый раз остаешься одна.

Вернувшись в амбар, Сьюзан медленно и тщательно протерла все инструменты, смазала их и убрала. Потом прибралась на рабочем месте, вытерла пыль, подмела пол. Перебрала материалы и записала на листке бумаги, что нужно заказать в ближайшее время. В полдень, когда вышла из амбара, все здесь было готово для следующей работы. Запирать дверь она не стала.

Сьюзан уже нетерпеливо раздумывала о том, за что приняться дальше: постоянная работа сделалась для нее необходимостью. После обеда вышла прогуляться и на прогулке присматривалась ко всему, что видела: к фермеру, пашущему поле, ястребу, рвущему мертвого кролика, фазану, вспархивающему с гнезда. На гнездо – бесформенную кучку травы с двумя пестрыми яичками – она едва не наступила. Но все это было для нее бесполезно. Нет смысла «фотографировать» внешние образы. Идея должна прийти изнутри. Можно было бы вылепить детей – просто потому, что они хорошенькие, – или (это ей часто приходило в голову) вырезать из дерева прекрасную и яростную голову отца. Но чего-то главного в этих портретах не будет: ведь они не исходят из необходимости, заключенной в ней самой.

В задумчивости, сама того не замечая, она дошла до опушки Бродяжьего леса и углубилась под его своды. Молодые листья над головой уже давали достаточно тени, под ногами мягко пружинил мох. Сьюзан присела потрогать папоротник, нежный, словно волосики младенца, и пошла дальше. Скоро она вышла к ущелью – не туда, где стояли они с Марком, а в другое место, где никогда раньше не бывала. Взглянула вниз с прежним страхом, но на этот раз не отшатнулась, как тогда. Боишься или нет – рядом не было больше никого, к кому можно обернуться за защитой. Присев на камень, Сьюзан долго смотрела на быстрый зеленый поток, бегущий меж черных камней. Но идеи не видела и в нем. Деревья, облака, хрупкий папоротник под ногами – все это не ее материал. Ей нужно что-то более определенное. Ее материал – человек: не тело его, но суть, выраженная в теле.

«Нужно выйти в мир, нужно искать людей», – подумала она. Вспомнились бесконечные миры, полные людьми, о которых рассказывал Майкл, – миры, где она никогда не бывала. «Я очень мало видела, – мысленно продолжала она. – Не понимаю, почему я была так счастлива!»

Мэри сказала, что, запершись в родном городке, она все равно что умерла; Сьюзан ответила на это – с полной убежденностью, – что там, где живешь, и есть жизнь.

«Но ведь сейчас я не живу, – думала она теперь. – Со мной – внутри меня – ничего не происходит. А когда ничего не происходит, и работать не над чем; и значит, скоро я начну умирать по-настоящему».

Она встала, вдруг испугавшись. Нужно выбираться из леса, пока не стемнело. Сьюзан быстро пошла прочь – и вдруг, неожиданно для себя, вышла из леса в конец улицы, туда, где когда-то жили они с Марком. Вот он стоит, их первый дом. Теперь заперт и заброшен, сад зарос сорняками. После переезда сюда никто не приходил. Сьюзан стояла и смотрела на этот домик, словно видела его впервые.

«Такой крохотный! – думала она с удивлением. – Как я здесь жила?» А ведь когда-то этого ей было достаточно.

И вдруг в этот миг вся жизнь Сьюзан до самого этого момента показалась ей крохотной, словно съежившейся под стать этому домишке. Город, люди, подруги, проведенные здесь годы – все слилось с воспоминаниями о Марке и теперь вместе с ними уходило. Все осталось в прошлом. Теперь она одна, если не считать детей, – и вокруг ничего, кроме будущего. К этому будущему теперь и лежит ее путь.

Сьюзан быстро пошла по сумеречной улице. В какой-то момент обернулась на дом Люсиль. Жалюзи были подняты, в окне видна вся семья за ужином. Люсиль стоя нарезала хлеб, ломоть за ломтем. Сьюзан отвернулась и продолжила свой путь.

Тем же вечером она села за письмо Дэвиду Барнсу. «Я хочу уехать… – Здесь она остановилась, выглянула за окно, где всходил над горизонтом тонкий серп молодого месяца, и дописала: – Все равно куда, но можно и в Париж, потому что там вы».

Закончив письмо, убрав его в конверт и запечатав, вышла за ворота, положила в жестяной почтовый ящик и подняла флажок, чтобы с утра сюда заглянул почтальон. Потом в бледной подлунной ночи вернулась домой и уснула так глубоко и крепко, как не спала со дня смерти Марка.

Наутро Сьюзан проснулась с легким и радостным сердцем. Одеваясь, напевала себе под нос, а спустившись вниз, объявила Джейн:

– Мы все едем в Париж!

Джейн подняла взгляд от плиты.

– Меня, мэм, на море так укачивает, что просто жуть, – сообщила она. – Но от этого я не умру, только помучаюсь. Однако… Париж! Как же там по магазинам ходить, я ведь по-ихнему ни словечка не разумею?

– Мы поплывем на корабле! – в восторге завопил Джон.

– А кто будет жить в нашем доме? – серьезно спросила Марсия. Все они завтракали за кухонным столом.

– Никто, – ответила Сьюзан. – Дом мы закроем.

– И уже не вернемся?

– Не знаю… да нет, вернемся, конечно!

– Да уж, хорошо бы, – пробормотала Джейн и потянулась за прихваткой, – летом-то малина пойдет…

Позавтракав и сама, Сьюзан отправилась рассказать родителям. Они еще сидели за столом, и мать сказала:

– Сьюзан, ты бы лучше оставила деток с нами! За границей ведь кормят непонятно чем.

Об этом Сьюзан ненадолго задумалась. Уехать одной, совершенно свободной, не заботясь ни о чем, кроме работы… Но нет, она не сможет их оставить. По вечерам нужно возвращаться домой, а дом для нее теперь там, где дети.

– Без них я не смогу, – ответила она матери. – И, может быть, здесь меньше опасностей, но в Париже больше возможностей.

– Париж! – повторял отец. – Париж! Как я хотел туда поехать, но вот… так и не собрался.