Перл Бак – Гордое сердце (страница 36)

– А я и не хочу пускать корни, – ответила Мэри. – Не хочу никуда прирастать и сидеть привязанной к дому. Но с тобой, Сьюзан, об этом говорить бессмысленно. Мы с тобой совершенно по-разному смотрим на жизнь. При всех своих способностях ты по сути мещанка. Принимаешь всерьез этот городок, держишься за школьных подруг – даже за эту кошмарную Люсиль! А в колледже тебе нравилось быть старостой. Ты попусту растрачиваешь себя. Марк был милый и все такое, но он же мизинца твоего не стоил.

– Не говори о Марке! – пробормотала Сьюзан, до боли сжав пальцами край банкетки.

– Да я и не хочу о нем говорить, – ответила Мэри. – Это просто пример. – Она помолчала, разглядывая свои узкие заостренные ногти. – Ты зарываешь свой талант в землю, – сказала она наконец. – Заперлась здесь – а тебе надо путешествовать, смотреть на мир, знакомиться с людьми, заводить связи. Так ты ничего не добьешься! Тебя никто не знает. Будь у меня хоть половина твоего таланта, я была бы уже на десять голов впереди тебя! Даже если бы ты не вышла за Марка, не нарожала детей и не хлопотала бы по дому, как самая обыкновенная женщина.

– Я хочу иметь все, – ответила Сьюзан. – Не могу обкорнать себя так, как ты. Мне нужны были дети. Нужно было ощутить, как из меня рождается новая жизнь – не омывает снаружи, как дождь, а зарождается во мне и изливается наружу, словно из переполненного колодца… Но ты никогда меня не поймешь. Бедный Майкл!

– Но мы же с ним не расстаемся, – все так же холодно и бесстрастно уточнила Мэри. – В наше время мужчин не отвергают полностью – разве только если это какой-то невыносимый тип. А Майкл очень милый. Я хочу оставить его при себе.

– Мэри! – воскликнула Сьюзан.

– Что такое? – спросила Мэри, широко раскрыв глаза.

– Мне придется предупредить Майкла, – твердо сказала Сьюзан.

Мэри улыбнулась и встала.

– Кажется, пора прощаться, пока мы не поругались, – сказала она. – Бедняжка Сьюзан! – Она наклонилась и быстро поцеловала Сьюзан в макушку. – Знаешь, Сью, прежде я тебе завидовала. Ты всегда была такой хорошенькой, да и делала все в сто раз лучше меня. А теперь больше не завидую. В кои-то веки предпочитаю оставаться собой. Я знаю, чего хочу. – Говоря это, она поднималась по лестнице: юная, жесткая, острая, как меч, и такая же безжалостная. – Это я жива, Сьюзан, – закончила она, – а ты мертва.

Мэри ушла, а слова ее остались и снова и снова звучали у Сьюзан в ушах. Она мертва?! Но ведь она страдает – а Мэри, кажется, вовсе на это не способна. Мертвецы страдать не умеют. Сьюзан жива, даже сейчас, в этот самый миг, а Мэри просто не знает, что значит быть живой! Сьюзан чувствует все: догорающие в камине угли, музыку, которую играла, белые звезды на черном небе. Проживает полностью каждый миг своего бытия, где бы ни пропадала, что бы ни делала. А Мэри? Да у нее просто нет на это сил! Избранная ею жизнь – лишь вечная подготовка к чему-то большему, фундамент для будущего. Но что толку в будущем, если не живешь сейчас?

Зайдя в амбар, Сьюзан включила лампу, поднесла спичку к растопке в печурке из листового железа, купленной ею недавно, разожгла огонь. Вокруг печки быстро образовался круг тепла. Сьюзан работала до полуночи без отдыха, чувствуя, как по ее рукам, от плеч к ладоням, струится сила. Теперь она создавала свои творения – мужчину, женщину, детей – с полным пониманием, что делает. Их тела она изучила не только снаружи, но и изнутри – и творила так, словно под слоем глины скрывалась плоть, и кости, и органы, дарующие жизнь.

В полночь Сьюзан отошла на несколько шагов, пододвинула ближе сучковатый обрубок полена и, присев на него, взглянула на дело рук своих. Очертания фигур угадывались ясно. Вчерне композиция была готова; оставались мелкие детали. Чем дольше она смотрела на них, тем лучше понимала, что создала их из своей жизни. Мужчине, сама того не замечая, придала сходство с Марком; поворот головы у женщины – ее собственный. Сьюзан быстро встала и подошла к фигуре мужчины, чтобы заглянуть ему в лицо. Верно, и лицо Марка. Не странно ли: пока он был жив, ей не удавалось изваять его живым – выходила лишь холодная маска смерти. Но теперь, когда Марк лежит в могиле, в ее руках он ожил. В лице читалось то самое хорошо знакомое ей выражение: нерешительность, даже робость – и в то же время бесконечная доброта и сила, рождающаяся из этой доброты. Но женщина все равно смотрела в сторону.

Будь здесь Марк, подумала Сьюзан, его бы это опять задело.

«Это же мы с тобой! – сказал бы он. А потом спросил бы: – Сью, почему ты на меня не смотришь?»

Но Марка здесь нет. И никогда больше не будет.

Когда острая боль от этой мысли утихла и растворилась во тьме, Сьюзан напомнила себе: «Значит, я никогда больше его не обижу».

«Останься он жив, – думала она, – я бы задевала его снова и снова. Ведь все, что я делаю, – делаю из собственной жизни. Больше не из чего».

Да, этого Мэри никогда не поймет. Путешествия, череда незнакомых лиц, чужие равнодушные люди – все это для Сьюзан не жизнь. Ее жизнь течет не в суете мира сего, а в глубинах собственной души.

Сьюзан потушила лампу, задула угли в печурке, прикрыла свою работу старым покрывалом и вышла на улицу. В темноте, под черными небесами, слабо поблескивал снег. Не было ни ветерка. Она остановилась на миг, пораженная острым сознанием своего одиночества.

«Неужто я родилась для того, чтобы оставаться одна?» – спросила она себя.

Холодный сухой воздух погнал ее к дому. В глубокой, как ночь, тишине Сьюзан прокралась по лестнице в свою одинокую спальню. Но долго не могла уснуть.

Ей вдруг подумалось: Марку теперь не страшна никакая боль, которую Сьюзан могла бы ему причинить. А ей нет нужды твердить себе: «Надо быть осторожнее… нельзя говорить то, что я сказала вчера… я же видела, как он помрачнел… надо подождать…» Теперь можно идти своим путем, ни на кого не оглядываясь. Любовь ее в могиле; никого больше Сьюзан не огорчит и не заденет тем, что она такая, как есть. Порой одиночество невыносимо; но что же делать, если это единственный путь к свободе? А не освободившись, она не смогла бы закончить свое творение.

Так Сьюзан смирилась с одиночеством.

Глава третья

Скульптурная группа была закончена; можно отправлять. В этой работе проявилось не только искусство, но и мастерство, и Сьюзан этому радовалась, ибо мастерства в ее крови было больше, чем вдохновения, унаследованного от деда-музыканта. Отец ее матери был плотником и строил дома; от него Сьюзан получила понимание дерева и камня, от него усвоила ценность хорошего инструмента. У нее самой инструментов было немного, однако никогда она не покупала дешевого или ненужного. Чем больше работала, тем яснее понимала, каких инструментов ей недостает и что стоит купить при первой возможности. Ее радовала способность, взяв обычный грубый материал, своими руками и умом придавать ему форму. Однако еще многому предстояло научиться. Не только строить человеческое тело изнутри, но и понимать, какой деревянный «скелет», что за арматура, какого размера и прочности требуется, чтобы огромная глиняная масса не рухнула под собственной тяжестью. Научиться пилить, строгать, забивать гвозди, переплетать проволоку, рассчитывать пропорции постамента. Владеть цифрами так же уверенно, как мечтами.

Готовя свои фигуры к отправке, Сьюзан обертывала их мягкой ветошью и упаковывала в грубую мешковину. Сейчас она стояла на стремянке и тянулась к головам мужчины и женщины. Ящик, состоящий из двух половинок, уже заказала у плотника. Защитив все части скульптуры, Сьюзан спрячет ее в ящик, словно в раковину, и соединит обе половины прочными деревянными планками. Она уже начала напевать вполголоса: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» – и вдруг остановилась в удивлении. «Как это я пою, сама того не замечая?»

За спиной стукнула дверь. Взглянув вниз, Сьюзан увидела, что под лестницей стоит и, задрав голову в меховом воротнике, смотрит на нее Майкл.

– Ты мне не говорила, что работаешь над такой огромной вещью! – с упреком воскликнул он.

– А ты не спрашивал, – ответила она.

– Может, развернешь и покажешь? – попросил он.

– Ну уж нет, – бодро ответила она. – Вещь готова и уже уезжает.

В самом деле, тянуть с отправкой было нельзя. Сьюзан и так запаздывала. В конце концов написала Джонатану Халфреду, и тот ответил: пусть она не торопится и работает в удобном для себя темпе. Пустое пространство в центре больничного холла ее ждет.

Сегодня утром Сьюзан отправила ему победную телеграмму: «Мои люди едут к вам!» – и получила ответ: «Встретим с почестями». И теперь, затянув последнюю веревку, она спустилась на землю.

– Впереди еще отливка. Но если через несколько месяцев заглянешь в Мемориальную больницу Халфреда, ты ее там увидишь.

– Кстати, я переезжаю в Нью-Йорк, – как бы невзначай заметил он. – Погоди-ка, дай помогу.

Он взялся за одну половину ящика, Сьюзан за другую.

– Подержи вместе, вот так, пока я буду прибивать первую планку, – попросила она.

В холодном воздухе раздались быстрые, четкие удары молотка, бьющего точно по шляпкам гвоздей. Марк как-то сказал: «Ты единственная известная мне женщина, которая никогда не попадает по пальцу».

– Виделся тут в Нью-Йорке с Мэри, – сказал Майкл.