Перл Бак – Гордое сердце (страница 35)

– На прошлое Рождество, – рассказывал он, – я был в Константинополе, а потом поехал в Индию писать Гималаи. Мне хотелось писать горы: только не Альпы – по склонам Альп в наши дни люди ползают, как муравьи, – а какие-то другие, нетронутые снежные вершины, на которые не ступала нога человека. Знаете, Сьюзан, ведь в Гималаях есть такие горы, к которым просто не подойдешь. Начинаешь на нее взбираться – а она у тебя на глазах растет, все выше и выше!

Сьюзан жадно слушала. Ни с кем еще она не вела таких долгих разговоров. Майкл разворачивал перед ней целый мир. А она и не вспоминала о его существовании!

– …тогда я отправил холсты домой, а сам поехал в Китай, и там снова рисовал, на этот раз людей. Не подумайте, Сью, не напыщенных мандаринов и прочую ерунду: я рисовал женщин, современных женщин, похожих на стрелы или… не знаю… на статуэтки из слоновой кости. Ничто так не смотрится на холсте! Погодите, пусть их увидят старики из академии!

Вдруг он умолк, глядя куда-то поверх головы Сьюзан. Она обернулась – и увидела, что в дверях стоит Мэри в гладком, облегающем темно-красном пальто, застегнутом под горло, и в маленькой красной шляпке.

– Входи, Мэри, – сказала Сьюзан. – Это Майкл Берри.

Он уже вскочил на ноги.

– Майкл, это моя сестра, – представила ее Сьюзан.

Мэри протянула узкую смуглую руку.

– Добрый вечер, – с прохладцей сказала она. – Сью, я хочу прогуляться, пока не стемнело.

– Когда вернешься? – спросила Сьюзан.

– Не знаю, – ответила Мэри.

Если она и заметила, что Майкл не сводит с нее глаз, не подала виду. Просто стояла, поправляя бархатную шляпку на голове, а Майкл неотрывно смотрел на нее. Мэри повернулась и вышла неторопливым равнодушным шагом, а секунду спустя он сел на место.

– Ты говорил о Китае, – напомнила Сьюзан.

– Да… – сказал Майкл, достал сигарету и закурил. – Ваша сестра похожа на китаянку. Сьюзан, вы мне о ней не рассказывали!

– Я и о себе ничего не рассказывала, – спокойно ответила Сьюзан. – А у меня, кроме сестры, есть двое детей, отец и мать.

Но Майкл не слушал. Смял сигарету, снова поднялся.

– Пойду пройдусь, – сказал он вдруг. Сьюзан вышла вместе с ним в прихожую. – Очень рад был вас повидать, – торопливо сказал он, нырнул в свою огромную шубу и хлопнул дверью.

Джейн, накрывавшая на стол для детского ужина, выглянула из окна.

– Дурно воспитан этот молодой человек, – пробормотала она. – Не из тех, с кем стоит водиться порядочной девушке.

Не выходя из дома, Сьюзан с изумлением наблюдала, как между Майклом и Мэри расцветает любовь с первого взгляда. Эта чужая любовь отвлекала ее от самой себя, выводила из ступора, в который погрузилась она после смерти Марка. Такой любви Сьюзан никогда прежде не видела – и понимала, что с той медленной, растущей день за днем любовью, какая связывала их с Марком, у этой нет ничего общего. Марка Сьюзан знала с младенчества. Помнила с самых ранних лет. Всегда он был одинаков: добрый и стеснительный маленький мальчик, милый застенчивый юноша. Лишь в одну ночь – их брачную ночь – Сьюзан увидела Марка таким, каким никогда раньше не знала. Но и тогда в нем не было ни ярости, ни безумия – ничего, кроме бесконечной любви и доброты. Любовь Марка походила на огромное теплое море, в котором можно купаться, не опасаясь его замутить.

Не такова была эта новая любовь: она напоминала горный поток, стиснутый скалами, узкий, стремительный, яростный. Не знающий нежности.

Майкл приходил каждое утро.

– Где Мэри? – требовательно спрашивал он. – Я к ней.

– Мэри! – звала Сьюзан, подняв голову.

Иногда Мэри откликалась, иногда нет. Если не откликалась, Майкл ждал, меряя шагами гостиную и болтая о пустяках. В первое утро Сьюзан сама поднялась наверх и заглянула к Мэри в спальню.

– Просто хочу тебе сказать, что пришел Майкл, – сообщила она.

Мэри спала в желтой пижаме, вытянувшись и заложив руки за голову. Она открыла глаза и взглянула на Сьюзан.

– Ему обязательно меня будить? – спросила она, отвернулась и снова закрыла глаза.

Сьюзан закрыла дверь и сошла вниз, к Майклу.

– Она не хочет просыпаться, – объявила она.

– Придется ей проснуться, – ответил Майкл. – У нас всего несколько дней.

– Я ее будить не стану, – мягко сказала Сьюзан.

– Я сразу понял, что характер у нее не сахар, – угрюмо заметил Майкл. – Ну и пусть!

И, задрав голову к потолку, закричал во всю глотку:

– Мэри! Вставай! Если не выйдешь, я сам к тебе поднимусь! Я ждать не буду!

И все же пришлось ему подождать, пока Мэри, позевывая, неторопливой походкой не сошла вниз.

– Надевай пальто – и поехали, – приказал Майкл. – Я на машине.

– Никуда я не поеду, пока не позавтракаю, – отрезала Мэри; и неторопливо выпила кофе с поджаренным хлебом, а потом еще выкурила сигарету, не обращая внимания на то, как рвет и мечет Майкл.

Любовь выросла между ними, как порыв пронзительного весеннего ветра, и они не видели нужды ее скрывать.

– Я из-за нее с ума схожу, – как-то раз признался Майкл Сьюзан. – Не могу ни есть, ни спать. Не могу сказать, что с женщинами я новичок, но Мэри… это что-то особенное!

– Быть может, стоило бы за тебя порадоваться, но я не рада, – медленно ответила Сьюзан. – Не представляю, как ты сможешь быть с ней счастлив. Мэри из тех, кто никому не подчиняется и идет своим путем.

– Я тоже! – быстро ответил он. – Я хочу на ней жениться. Сегодня же попрошу ее руки – ведь завтра она собирается уехать. – Было десять часов утра; он стоял у камина в ожидании Мэри. – Мы обручимся, и она уже не вернется в этот коммерческий колледж. Думать спокойно не могу о том, как она там в каких-то конторах, среди толпы мужчин… Я хочу ее написать! Хочу все время ее писать и все время заниматься с ней любовью – жаль, не выйдет делать то и другое одновременно! Но когда мы поженимся, буду писать ее весь день напролет.

– А она тебя любит? – спросила Сьюзан. Сколько она ни присматривалась к Мэри, так и не смогла понять, влюблена ли та в Майкла.

– А как же! – нетерпеливо ответил Майкл.

Сьюзан смотрела, как они садятся в машину, срываются с места, разбрасывая гравий из-под колес, и уезжают по замерзшей дороге в ветреную зимнюю пустошь. Друг с другом Майкл и Мэри почти не разговаривали; не знай Сьюзан, что они влюблены, могла бы решить, что они друг друга ненавидят.

Их не было целый день. Уже в сумерках отворилась дверь и на пороге показалась Мэри – одна. Молча прошла наверх. Сьюзан села за рояль и начала негромко играть, ожидая объяснений. Ей было не по себе и как-то грустно, словно жизнь прошла, хоть ей не было еще и тридцати. Но жизнь измеряется не годами, а тем, что имеешь. И сегодня Сьюзан чувствовала себя старой и обездоленной.

Она слышала, как Мэри тихо спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Ощутила на плече ее легкую прохладную ладонь.

– Ну вот, Сью, – сказала Мэри своим чистым, прозрачным голосом, похожим на перезвон льдинок.

– Что «вот»? – спросила Сьюзан. Она продолжала играть, но совсем тихо, словно шепотом.

– Я собрала чемодан, – сообщила Мэри.

Сьюзан повернулась и взглянула на нее. Мэри убрала руку и села в кресло, скрестив длинные стройные ноги.

– И ты не… не… – начала Сьюзан.

– Я не выхожу замуж за Майкла Берри, – сообщила Мэри, глядя на нее прямо и твердо. – Ты, должно быть, об этом хочешь спросить.

– Так ты его не любишь? – потрясенно спросила Сьюзан.

– Люблю, – ответила Мэри, – просто не хочу замуж. Это я твердо решила. Я знаю, чего хочу.

– Ты совершаешь ошибку, – сказала Сьюзан. – И очень об этом пожалеешь.

– Почему? – все так же четко и холодно спросила Мэри.

– Это… жизнь, – медленно ответила Сьюзан. – Нельзя отвергнуть жизнь и остаться живой.

Мэри окинула взглядом пустую гостиную. За окном на скованные холодом леса и холмы опускалась ночь.

– Не так уж много жизни в этом доме, – сказала она. – Ты, Сью, заперлась здесь от всех и вся – и думаешь, что это жизнь?

– У меня был Марк, – ответила Сьюзан. – И есть дети.

Наверху, вдоволь набегавшись по морозу под бледным зимним солнцем, спали Джон и Марсия.

– Не понимаю, почему женщинам кажется, что один-единственный мужчина и пара детей – это и есть жизнь, – сказала Мэри.

– Это почва, из которой растет все остальное, – ответила Сьюзан. – Мэри, если откажешься от семьи, тебе не удастся пустить глубокие корни.

Вряд ли она сама смогла бы объяснить, что имеет в виду. Только знала: пусть Марка больше нет – того, что он ей дал, смерть не отнимет.