Перл Бак – Гордое сердце (страница 34)

Но Мэри тоже оказалась не из разговорчивых. В доме она была почти незаметна. Часами сидела и читала, потом откладывала книгу, надевала коричневое твидовое пальто и с непокрытой головой отправлялась бродить по окрестностям. А вечером рано уходила наверх, не утруждая Сьюзан ничем, кроме короткого: «Спокойной ночи, Сью. До завтра!»

И снова Сьюзан оставалась один на один с ночью. День еще удавалось заполнить мелочами: домом, детьми, шитьем. Марсия выросла из старых платьиц – Сьюзан их перешивала. Джон захотел красный свитер – она связала свитер. Марк любил смотреть на нее за работой. «Мне нравится, как ты работаешь, – говорил он. – Руки у тебя сами знают, что делать, и так быстро двигаются!» И Сьюзан улыбалась, втайне немного гордясь своими ловкими и сильными пальцами. Но теперь от быстроты не было проку – ей ведь не требовалось успеть к определенному часу. И все же Сьюзан работала быстро: так она привыкла и вряд ли смогла бы сбросить темп – руки сами знали, что делать, и ее уже не спрашивали.

Она понемногу читала и иногда приходила в родительский дом поиграть на рояле, пока отец не сказал:

– Давай-ка этот рояль перевезем к тебе. У меня есть пианино наверху, да и музыка никому в этом доме не нужна с тех пор, как ты уехала.

– Конечно, пусть Сьюзан забирает рояль, – с некоторым недовольством сказала мать, – но напрасно ты, отец, говоришь, что я не люблю музыку. Хорошие песенки мне очень даже по душе!

Отец не ответил – он никогда ей не отвечал; и рояль переехал к Сьюзан. Она была за это благодарна: с роялем у нее появился еще один способ заполнять бесконечные дни.

Но чем бы ни заниматься днем, рано или поздно наступала ночь – бессонная ночь. Однажды, в отчаянии от бесконечности ночи, измученная собственным сознанием, пустым, но не желающим засыпать, не чувствуя никакого желания работать, она все же накинула старое синее пальто, дошла по заиндевевшей траве до амбара, зажгла керосинку и принялась медленно, неохотно придавать форму массе темной глины. В первый час упрямо заставляла себя работать, каждое мгновение помня, что Марка больше нет и все, что она теперь делает, не имеет значения. Но вот где-то в глубине мозга – глубже всякой мысли, всякого знания – вспыхнул и начал разгораться все тот же старый огонь, и механическая работа переросла в творение. Только так у Сьюзан получалось забыть о смерти Марка. Постепенно ночная работа превратилась для нее в привычку: стоило коснуться глины – она забывала обо всем и, словно в сон без сновидений, погружалась в спокойствие, а днем уже не страшилась наступления темноты.

Боялась она теперь только одной ночи: Рождественского сочельника. Не могла забыть, как они с Марком каждый год отмечали Рождество. Теперь, без него, они с Мэри разложили по чулкам игрушки, которые она покупала одна, и при этом обменялись лишь несколькими словами.

– Для Джона – ножик, – сказала Сьюзан. – Он хочет вырезать разные вещи из дерева, как дедушка. Вот только как бы не порезался.

– Рано или поздно обязательно порежется, – ответила Мэри. – А кукла, конечно, для Марсии.

– Марсия больше не любит кукол, – вздохнула Сьюзан.

– А я их никогда не любила, – заметила Мэри и зевнула. – В куклы у нас играла только ты.

Сьюзан кивнула.

– Может быть, поэтому по-прежнему дарю их Марсии, – заметила она.

Через несколько минут все было закончено. Мэри снова зевнула.

– Пойду-ка спать, – сказала она. – С тех пор как приехала, все никак не могу отоспаться. В Нью-Йорке приходится сидеть допоздна. Там столько дел! А здесь так тихо.

– Тебе нравится нынешняя жизнь? – спросила Сьюзан.

– Очень! – с чувством ответила Мэри. – Надеюсь, я смогу остаться в Нью-Йорке! Да что там, наверняка смогу. Нам обещают, что сразу по окончании училища мы сможем найти работу. Я стану модельером – буду создавать платья, шляпы… – Посередине лестницы она остановилась, взглянула вниз – высокая, тонкая, угловатая девушка, хорошенькая и самоуверенная. Сказала небрежно: – Знаешь, Сью, пожалуй, я могла бы тебе помочь. Если начнешь снова делать фонтаны, статуэтки, всякое такое… Я найду, куда их пристроить.

Впервые со дня смерти Марка Сьюзан ощутила болезненный укол от чего-то, к Марку не относящегося.

– Такими мелочами я больше заниматься не стану, – гордо ответила она. – Я ведь никому из вас не рассказывала: Джонатан Халфред выбрал мою скульптурную группу для оформления мемориальной больницы своего отца. Сейчас я над ней работаю.

– Халфред из Халфред-Мидов? – бесстрастно спросила Мэри.

– Да, – ответила Сьюзан.

– Что ж, очень недурно, – сказала Мэри. – И когда ты узнала?

– В день, когда Марк попал в больницу, – ответила Сьюзан.

– И скрыла от всех? На тебя это не похоже. – Ее слова падали ровно, четко, звонко, словно кусочки льда.

– После того, что случилось с Марком, это потеряло для меня значение, – объяснила Сьюзан.

Обе смотрели друг на дружку. Что-то невысказанное, трепеща, повисло между ними – то инстинктивное различие, с которым они родились. Сьюзан ждала, готовясь обороняться; ей казалось, Мэри вот-вот облечет это различие в ясные холодные слова. Может быть, это и к лучшему: обе будут точно знать, что их разделяет, и туман между ними рассеется. Возможно, эта будущая ясность даже поможет им сблизиться…

Но Мэри отвернулась.

– Спокойной ночи, Сью, – сказала она обычным нейтральным тоном. – До завтра.

И поднялась наверх, цокая каблуками по ступенькам.

В эту ночь Сью вошла в амбар раздраженная и от раздражения принялась за работу энергично и без промедления.

«Мэри меня терпеть не может, – думала она. – Непонятно почему: скорее всего, просто потому, что я такая, как есть. И ничего с этим не поделаешь».

На миг остановилась, задумавшись. Однажды ночью Марк сказал: мол, что-то в ней стоит между ними, делает ее далекой и отстраненной. Тогда Сьюзан, отбросив все свои чувства, полностью отдалась ему.

«Как я рада, что тогда поступила именно так!» – с грустью подумала она, а затем снова взялась за глину.

В мыслях о том, что Мэри ее не любит, не было тоски – только гнев. А гнев целителен: он помогает забыть. В эту ночь Сьюзан работала вдвое быстрее обычного, а когда в четыре часа легла в постель – уснула мгновенно, без снов и без боли.

В рождественское утро Мэри холодным взглядом темных глаз следила за тем, как Джон возится со своим ножом. Не улыбнулась, глядя, как Марсия разворачивает и роняет куклу. Как будто вовсе их не видела. На праздновании Рождества у родителей сидела как чужая, словно бы снисходительно терпя и елку, и знакомые шутки отца над индейкой и сливовым пудингом. Сьюзан следила за сестрой, кипя от гнева, – и этот гнев помог ей пережить праздник, не впадая в отчаяние, которого она так страшилась.

Самой Мэри Сьюзан так ничего и не сказала. Вспоминала ее ребенком, бледную и упрямую; и, когда отец проворчал тихонько: «Не пойму, Мэри помирать собралась, что ли, или от несчастной любви страдает?» – со смехом ответила: «Просто старается выглядеть взрослой». В угрюмом лице Мэри в самом деле было еще много детского, и профиль, когда она неожиданно поворачивала голову над напряженным плечом, выглядел совсем юным.

На следующий день после Рождества, сидя за роялем, Сьюзан услышала, как кто-то изо всех сил трезвонит в дверной колокольчик. Джейн поспешила открыть. Сьюзан услышала, как она говорит неловко: «Пожалуйста, сэр, шубу повесьте сюда». А в следующий миг, на цыпочках вернувшись в гостиную, доложила возмущенным шепотом:

– Это, мэм, тот парнишка, что приезжал к вам верхом еще в старый дом. Вы только посмотрите, что он наделал! – И продемонстрировала оторванный латунный рычажок дверного звонка.

И тут же из прихожей раздался голос Майкла:

– Сьюзан, где вы? Простите меня!

Сьюзан выбежала к нему. Майкл стоял посреди прихожей в коричневой меховой шубе и казался огромным. «Как он изменился!» – мелькнуло у нее в голове. Однако он сбросил шубу – и, как оказалось, не так уж переменился: все такой же красивый и стройный, только немного подрос.

– Мы приехали в деревню на Рождество, – объяснил он, по-дружески улыбаясь, и, наклонившись, легко расцеловал ее в обе щеки. – Теперь дайте мне присесть у огня и рассказывайте, как вы поживаете! Только грустного не надо, о грустном я уже слышал. Лучше расскажите, над чем сейчас работаете!

Он пододвинул к камину кресло с голубой обивкой, не переставая болтать, а Сьюзан слушала его с легким недоумением. Майкл так долго здесь не появлялся, что трудно было сообразить, какое место он занимает в ее мире. Даже в болтовне его словно звучало что-то иностранное. Но с ним в гостиной сразу стало ярче, теплее и веселее. Сьюзан наклонилась, чтобы подбросить в камин новое полено, но Майкл ее опередил, а затем взялся за кочергу и начал ворошить угли, и языки пламени радостно взвились вверх под его быстрыми уверенными прикосновениями.

Майкл был настоящим, молодым, полным сил – и словно вернул в реальность все вокруг себя: комнату, дом, камин, детские голоса, свет лампы, задернутые шторы. И все, о чем он говорил, тоже обретало реальность.

– В Париже я видел Дэйва, – сказал он, и перед глазами у нее встал огромный многоцветный шумный Париж. – Он очень вас ждет.

Сьюзан улыбнулась, но промолчала. До сих пор ей не приходило в голову покинуть дом, где жили они с Марком. Но Майкл, уверенный и бодрый, вошел сюда сам – и принес с собой весь мир. Ей вдруг вспомнилось, что Марка он никогда не видел.