Перл Бак – Гордое сердце (страница 33)

«Он не приедет, – решительно говорила она себе. – Никогда больше я не услышу три гудка». И все равно ближе к шести начинала прислушиваться. Вечер тянулся бесконечно; Сьюзан старалась чем-то себя занять, помогала Джейн укладывать детей. Каждый вечер они весело целовали ее «и за папу». Сьюзан мирилась с болью – ведь благодаря этому ритуалу Марк хотя бы для них оставался живым.

И вечер за вечером к ней являлись соболезнующие. Люсиль заходила почти каждый день, оставив детей на Хэла. Бесконечно болтала о прошедшем дне, о том, как поживают «наши девчонки», о том, чем стоит заняться самой Сьюзан, «чтобы развеяться».

– Конечно, Сью, сейчас тебе ничего не хочется, это понятно. Но знаешь, как станет чуть полегче, возвращайся к нам в бридж-клуб! Все наши девчонки будут рады. Право, Сью, всегда найдется чем занять время, стоит только захотеть…

– Да, верно, – рассеянно отвечала Сьюзан.

Над крышей амбара поднималась огромная луна – первая полная луна со смерти Марка. Они всегда выходили вместе на крыльцо полюбоваться луной. Даже в холодные зимние ночи надевали пальто и выбегали наружу, дрожа, глотая холодный воздух и смеясь. «Давай так делать, пока будем живы, Сью!» – говорил Марк…

Люсиль о чем-то ее спросила.

– Прости, не расслышала, – ответила Сьюзан.

– Да я говорю, всегда интересно было, что ты делала в Нью-Йорке в день, когда Марк заболел, – объяснила Люсиль. – Он все твердил, что нельзя тебе звонить, что у тебя там что-то важное…

И вдруг Сьюзан ясно представила, как Марк, опасно больной, умоляет не звонить ей, не беспокоить из-за него.

– Я не хотела уезжать в то утро, – сказала она, – но он настоял. Пообещал вернуться домой пораньше и отдохнуть, если я уеду.

– Ну да, он говорил, у тебя там какое-то страшно важное дело, – повторила Люсиль.

– Тогда казалось, что очень важное, – ответила Сьюзан, – а сейчас… сейчас и говорить об этом не стоит.

Люсиль немного помолчала. Кажется, не знала, что еще сказать.

– Вы все так добры ко мне, – мягко сказала Сьюзан. – Но мне уже лучше. Наверное, сегодня смогу уснуть.

Люсиль тут же встала и тепло поцеловала ее в щеку.

– Ладно, Сью, милая, тогда я прощаюсь. Завтра увидимся! Кстати, в одном журнале сейчас печатают классный новый роман с продолжением! Я тебе принесу.

Энергичным шагом она вышла за ворота, и Сьюзан услышала, как взревывает и трогается с места ее автомобиль. А после, как и всегда в конце долгого одинокого дня, на плечи ей рухнула ночь. Долгая ночь, которую придется как-то пережить. Она сидела, глядя на луну в небесах. Можно было пойти в постель – но проще сидеть здесь, чем запираться в невыносимом одиночестве спальни. Смотреть на луну, думать о Марке, вспоминать каждую черточку его лица…

Думая об этом, она вдруг припомнила глиняную голову Марка, которую так и не довела до конца. Уже много месяцев о ней не вспоминала. Но сейчас, в ночи, Сьюзан охватило внезапное и нестерпимое желание на нее взглянуть. Взяв на кухне керосиновую лампу и спички, она пересекла лужайку, залитую луной, и вошла в неизмеримую темноту амбара.

Сьюзан зажгла лампу и поставила на ящик. Подошла к полке, которую повесил Марк на дальнюю стену амбара; ощупав ее шершавую поверхность, нашла хорошо знакомые очертания. Поднесла голову к свету, сняла ткань, в которую она была завернута, – и лицо Марка оказалось у нее в руках. Сьюзан присела перед лампой, держала голову перед собой и не сводила с нее глаз. Теперь лицо в точности как у Марка – мертвого. Смерть придала ему сходство с глиной. Портрет закончен. Посидев так немного, Сьюзан склонила голову и прижалась щекой к глиняной щеке. Ее плоть была теплой и мягкой, а глина холодна, и тверды неподвижные губы. Сьюзан снова завернула голову в покрывало, прижала к себе локтем и, взяв в руки лампу, отнесла на полку и поставила на прежнее место.

В этот миг ее взгляд упал на свернувшуюся клубком фигурку новорожденного. И вдруг осознание смерти по-новому пронзило ее. Нет Марка – и новых детей уже не будет. До сих пор она об этом не думала; но глиняный младенец, созданный ее руками, заставил вспомнить обо всем. Сьюзан ясно ощутила, что стоит в этом огромном амбаре совсем одна. Она опустила лампу и застыла в ужасе от собственного одиночества. Позови она сейчас – никто не услышит. Некому услышать. Джейн и дети спят в доме, они не проснутся. Ни до кого не долетит ее голос. Никто не обеспокоится тем, где она, как беспокоился Марк. Ни за что он не отпустил бы ее одну ночью в амбар! Мало ли, вдруг на участок забредет какой-нибудь бродяга, вроде того, что повесился в лесу! Сьюзан огляделась вокруг, объятая ребяческим страхом. Над головой висели длинные угловатые тени стропил. Она стояла в тусклом круге света; вокруг, со всех сторон, маячили тени, и за ними – бездонная черная тьма. Хотелось схватить лампу и броситься бежать. Но куда бежать? К кому?

– Какая же я дура! – сказала она вслух. Слова эхом отразились в пустоте. Сьюзан слышала, как отзвуки ее голоса перекликаются друг с другом.

«Надо чем-то заняться, – сказала она себе. – Чем угодно занять руки, иначе я в самом деле с ума сойду».

Сьюзан снова огляделась, и взгляд ее упал на глину, терпеливо ждущую на полке. Взяла ее в руки, начала мешать. Знакомое вещество под пальцами пробудило память. Верно, она обещала переделать скульптурную группу. На письменном столе собралась уже небольшая стопка нераспечатанных писем. Пару дней назад пришла телеграмма; Сьюзан прочла ее, но отвечать не стала. Все это она припоминала сейчас, постепенно, за работой.

Все это время она не работала. Даже не начинала. Сперва желала только, чтобы Марк выжил, и не хотела думать ни о чем другом, потом… просто не могла. Но теперь знакомое ощущение глины в руках словно пробудило ее от сна. Не телесного – тело бодрствовало, но что-то другое в ней спало сном, подобным смерти.

И все же это была не смерть. Ибо сейчас от кончиков пальцев по мышцам, венам, костям снова растекался жидкий огонь прежнего всепоглощающего желания. Сьюзан работала стремительно, с поразительной энергией, словно рухнула плотина и освобожденный поток ринулся вперед. Она уже забыла, что чего-то боялась. Забыла обо всем – и не вспоминала до рассвета.

Когда наступил рассвет, Сьюзан поняла, что сегодня больше не сможет. Медленно дошла до дома, путаясь в утреннем тумане и утопая в росистой траве, помылась, легла в постель и уснула сразу, как пьяная.

Но, проснувшись, не бросилась обратно в амбар. Снедавшее ее желание исчезло, на его место пришла вялость и апатия. Однако невозможно было и валяться в кровати; пришлось встать, одеться и жить дальше.

– Сью, вид у тебя совсем больной! – твердила мать. – Если не вернешься домой, мне придется переехать к тебе и за тобой присматривать. А за отцом пусть неделю или две посмотрит Мэри.

Однажды, незадолго до Рождества, Сьюзан собрала детей и поехала к родителям, поскольку в три часа дня вдруг заметила, что все время смотрит на часы и ждет, когда стрелки подползут к шести. Отец, услышав детские голоса, спустился вниз и сейчас же вырезал для них кораблик. Он отлично резал по дереву, изящно и точно. Джон стоял рядом и с восторгом следил за его работой, а Марсия прыгала вокруг и распевала:

– Корабьик! Корабьик пьивет!

– Не хочу я оставаться с Мэри, – ворчал отец. – Каждый раз, когда она возвращается из этого своего коммерческого училища, я все меньше понимаю, о чем с ней говорить. Если уж кто-то должен жить со Сьюзан, пусть она и поживет.

– Отличная мысль, – живо ответила Сьюзан, – почему нет? Мама, пусть приезжает!

– Ну, если ты так хочешь… – с обычным своим недовольным видом протянула мать.

На самом деле Сьюзан вовсе не хотела видеться с Мэри. Да и ни с кем. Но лучше уж Мэри, чем мать. Мэри будет думать не о Сьюзан, а о себе. Не станет охать от того, как она бледна по утрам, – да, скорее всего, этого и не заметит… Когда же Сьюзан вновь научится спать по-настоящему, много часов подряд – а не нырять в беспамятство и тут же возвращаться, снова и снова вспоминая, что Марка уже нет?.. Мэри не станет следить, сколько она ест, и твердить: «Ты уморишь себя голодом!» Сможет ли Сьюзан когда-нибудь вновь ощутить голод?

– Как я рада, что ты решила провести здесь каникулы! – сказала Сьюзан, когда Мэри с чемоданом появилась на пороге.

Всякий раз, приезжая домой, Мэри выглядела по-новому. Она очень вытянулась, начала со вкусом одеваться, прежний болезненный цвет лица сменился ровно-смуглым. Само лицо казалось тонким и легким, словно нарисованное пером.

– Родители попросили, вот я и приехала, – равнодушно ответила Мэри. – А где я буду жить?

Джейн приготовила для нее небольшую гостевую комнату, а Сьюзан принесла желтую розу и поставила в вазе на стол. Теперь она привела Мэри наверх, но нерешительно остановилась в дверях. Как-то странно было видеть здесь сестру, одновременно знакомую и незнакомую.

– Я скоро спущусь, – сказала Мэри, махнув ей рукой, и Сьюзан сошла вниз.

Ей по-прежнему было трудно говорить с людьми. Слишком привыкла она к голосу Марка, к расслабленной болтовне о каких-то приятных мелочах. Марк всегда заговаривал первым и ответа от нее не ждал; она привыкла, слушая его, размышлять о чем-то своем, ибо его слова никогда не занимали ее ум полностью. Но с ним было спокойно и легко; а теперь, когда собеседники ждали от нее реплик, Сьюзан терялась и не понимала, что сказать.