Перл Бак – Гордое сердце (страница 31)

Когда Сьюзан сойдет с поезда, будет еще совсем рано – середина ясного сентябрьского дня. Никуда не сворачивая, она направится домой. Погода чудесная – сухо и прохладно, ходить пешком в такие дни одно удовольствие. Через полчаса будет дома. Сьюзан высчитывала, сколько минут уйдет на телефонный звонок Марку, сколько – на то, чтобы поцеловать детей и выслушать отчет Джейн: «Джон сегодня что-то расшалился, мэм, да и Марсия от него не отстает. Я им так и говорю…» И так далее, и так далее – пока она не ускользнет в огромный холодный амбар, не замешает глину и не начнет лепить «с листа», без предварительных набросков и эскизов. К чему? Она знала, что хочет сделать, чувствовала это кончиками пальцев. Прикрыв глаза и склонив голову, Сьюзан вновь увидела перед собой благородные линии огромного холла и тот залитый солнцем круг, где должны встать ее творения. Да, теперь ей хватит сил сделать их настоящими!

Наконец поезд остановился; выйдя из пустого вагона на пустую платформу, она прошла через пустую станцию и двинулась по дороге, ведущей из города на юг, в сторону дома. Того, что видела сегодня в Нью-Йорке, Сьюзан уже не помнила. Ум ее был полностью занят потребностью творить и придавать форму, ожидающими ее созданиями. Шла она быстро; в какой-то момент сняла шляпу и понесла ее в руке. Еще двадцать минут, пятнадцать, десять… вот она уже у ворот, вот отодвигает задвижку…

У крыльца стоял незнакомый автомобиль, маленький, пыльно-серый.

– Джон! Марсия! – позвала Сьюзан, идя к дому.

Дверь открылась; навстречу вышел ее отец.

– Папа, ты здесь откуда? – весело воскликнула она.

– Дорогая моя, – мрачно сказал он, – Марк очень плох.

Сьюзан молча смотрела на него со ступеней.

– Но он… с ним же все было хорошо, – с трудом выговорила она. Слова застревали в горле. – Утром он был совершенно здоров!

– В обед его привез домой Хэл, – объяснил отец. – Тебя не было; пришла Люсиль, вместе они уложили его в постель и послали за доктором. Мы с твоей матерью тоже сразу приехали. У него брюшной тиф.

Но Сьюзан уже взбежала по ступеням, протиснулась мимо него, бросилась в комнату Марка. Нет, уже не его комнату. У постели сидела незнакомая медсестра, а сам он лежал на кровати, очень красный, прикрыв глаза.

– Марк, милый! – закричала Сьюзан. Медсестра встала при ее появлении.

– Миссис Киннинг? – спросила она.

Сьюзан ее не услышала.

– Милый, я вернулась! – С этими словами она присела у постели и потянулась к нему.

Марк медленно открыл глаза, повернул к ней голову. Спросил хриплым сонным голосом:

– Ну… как?

– Милый, почему ты ничего не сказал мне утром? – воскликнула она. – Я бы не уезжала!

Марк не ответил, только облизнул сухим языком пересохшие губы.

– Пить, – прошептал он медсестре.

Та подала чашку, в которой было немного воды. Марк отпил несколько глотков и снова закрыл глаза.

– Давно он в таком состоянии? – спросила Сьюзан. Все в ней ослабело – казалось, кости плавились от ужаса. Холодным туманом наплывала тошнота.

– Ему еще несколько дней назад следовало лечь в постель, – четким профессиональным голосом ответила медсестра. – А он держался, пока попросту не рухнул. Доктор внизу, сказал, что хочет с вами поговорить, как только приедете. Идите к нему, а ваш муж пусть отдыхает.

Пододвинув к кровати миску с водой, она принялась протирать Марку лоб и руки. Сьюзан медленно встала, не сводя глаз с Марка; сейчас, с багровым отекшим лицом, он казался ей незнакомцем.

Она ушла к себе, пригладила волосы, вымыла руки и лицо, затем сошла вниз – и все это время пыталась осознать и переварить происходящую катастрофу. Из кухни выглянула заплаканная мать.

– Джейн вместе с детьми я отослала к нам, – сказала она шепотом. – Джонни все время плакал.

– Ясно, – громко ответила Сьюзан. Зачем люди шепчутся рядом с больным? Марк ведь не умирает.

Она вошла в гостиную. Здесь вместе с отцом сидел доктор – энергичный молодой человек, которого она никогда раньше не видела; прежний, принимавший у нее и Джона, и Марсию, уже умер. Вся их семья никогда не болела. И не нуждалась в докторах.

– Миссис Киннинг, – заговорил доктор, быстро приподнявшись и снова садясь, – ваш муж опасно болен.

– Никто такого не ожидал, – сказала Сьюзан. – Сегодня утром…

– Симптомы остались нераспознанными, – уточнил доктор. – Должно быть, ваш муж не из тех, кто склонен жаловаться на здоровье.

– Марк никогда не жалуется, – подтвердила Сьюзан. – Но я бы заметила!

Доктор кашлянул, прикрыв рот рукой.

– По-видимому, где-то поблизости имеется источник инфекции, – сказал он. – Вы проверяли свой колодец? На старых фермах колодцы часто бывают заражены.

– Нет, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я об этом не думала.

– Вот как? – сказал доктор. И, немного помолчав, добавил: – Вообще-то это ваша ответственность – думать о таких вещах.

– Мне бы тоже в голову не пришло, – пробормотал отец.

– Мне следовало об этом подумать, – сказала Сьюзан, чувствуя, словно вонзает в себя нож. – Это я захотела сюда переехать, – безжалостно продолжала она. – Если бы мы остались в прежнем доме, с городским водопроводом, ничего бы не произошло.

Доктор снова кашлянул.

– Ну-ну, Сьюзан, – сказал отец, – что толку в таких разговорах? Этим делу не поможешь.

– Я хотела переехать сюда, потому что здесь мне удобнее работать, – договорила она тем же звенящим голосом.

Доктор молчал.

– Ладно, неважно, – сказала Сьюзан и наклонилась вперед. – Что нам теперь делать?

Прошедший день в ее сознании растаял. Никогда его и не было, этого дня!

– Нужно отвезти его в больницу, – ответил доктор. Сьюзан чувствовала, что он наслаждается своей властью над ней. Он встал. – Немедленно вышлю сюда карету скорой помощи, – добавил он безжалостно. – А вам пока необходимо принять все меры предосторожности. Я сообщу, что нужно сделать.

И он ушел. Сьюзан обратила взгляд на отца.

– Пойду узнаю, чем помочь, – сказала она, не в силах сидеть на месте. По дороге к двери остановилась и поцеловала венчик густых седых волос на отцовской голове.

Но помочь было нечем.

Она помялась у постели Марка. Начала нерешительно:

– Может быть, нам…

– У него все есть, миссис Киннинг, – твердо ответила медсестра. – Я за всем присмотрю.

Сьюзан снова сошла вниз, к отцу. Он не двинулся с места – так и сидел там же, у окна. Сьюзан подошла, присела на широкий подоконник. Окно было открыто, дул прохладный сентябрьский вечерний ветер. Сьюзан долго смотрела в сад, затем перевела взгляд на отца.

– Я ошиблась? – спросила она. – Мне следовало отказаться от половины жизни? Как знать, может, это бы его спасло?

– Что толку задаваться такими вопросами? – ответил отец. Он сложил вместе, кончиками пальцев к кончикам, свои красивые руки и задумчиво их рассматривал. – Когда отказываешься от половины жизни, неважно, почему и зачем, – заговорил он наконец тихо и ясно, – то становишься совершенно другим человеком. Не просто половиной от того, что могло бы быть. Нет, эта жертва уродует тебя и превращает в совершенно другое существо. – Он помолчал, а потом заговорил снова: – Твой дед жил только ради музыки, а жена его и дети чуть не голодали. Я дал себе клятву: никогда не обращаться с женщиной так, как он обращался с моей матерью. А твоя мать была прехорошенькая, когда мы поженились, и совсем молоденькая, да и мне было только двадцать два, и я обещал заботиться о ней. Она боялась, что мы не сможем жить без постоянного дохода; тогда я решил не полагаться на свои литературные заработки и устроился преподавать. Но в итоге, быть может, поступил с ней хуже, чем мой отец с матерью. Жить со мной тяжело. Сам понимаю, но ничего не могу поделать.

Сьюзан молчала. Во что бы она превратилась, если бы осталась в том домике и позволила Сьюзан Гейлорд медленно умирать день за днем, час за часом?

– Другие не понимают, – продолжал отец, разведя ладони, – что вопрос тут не в пользе для общества. Мир сможет прожить без еще одной симфонии, или стихотворения – или что там еще творят люди вроде нас с тобой, потому что не могут не творить. Вопрос в том, нам-то что с этим делать? – Он замолчал, снова сложил ладони вместе. – Вот что я тебе посоветую: если можешь бросить – брось. Сможешь без этого жить – отлично. Тогда все станет намного проще. Другие будут лучше тебя понимать – и любить начнут больше, потому что ты перестанешь от них отличаться. Господи, как же они ненавидят любого, кто на голову выше их! Все сделают, лишь бы стащить на свой уровень, хоть бы ради этого пришлось голову тебе отрезать!

Он умолк. Молчала и Сьюзан, глядя на его изящные руки, снова и снова повторяя в смятенном сознании только что услышанные слова. Что ей делать, как быть – пока совсем не понимала. До сих пор она жила естественной бессознательной жизнью ребенка, жила каждым уголком своего существа. И именно такую ее любил Марк. Вот единственное, что она знала твердо.

В доме стояла такая тишина, что от отдаленного рокота машин, бурящих скважину для нового колодца, казалось, становилось только тише. Старый колодец Сьюзан сразу запечатала. Пить из него никто и никогда больше не будет. Сама она на время работ переехала в родительский дом.

– Оставайся у нас, пока не вернется Марк! – просила мать.

Но Сьюзан лишь ночевала в доме, где выросла; днем ей становилось здесь невыносимо, и она возвращалась к себе. Дни превратились в пустые промежутки между посещениями Марка. И с утра, и после обеда она считала минуты до момента, когда откроет белую больничную дверь и войдет в одиночную палату, где он неподвижно лежал на постели. Слабо улыбался ей, почти не разговаривал. Каждый день, утром или после обеда, Сьюзан встречала там его отца или мать. Вместе они никогда не приходили: кто-то должен был оставаться на ферме, доить коров и делать прочие неотложные дела.