Перл Бак – Гордое сердце (страница 24)

– Милый мой, – сказала она твердо и ясно, – иди сюда, ко мне. Ты говоришь глупости – и сам это знаешь. Я так счастлива с тобой! Ты мой любимый, ты для меня самый лучший. Центр моей жизни.

И она привлекла его к себе на грудь. Все правда: он – центр ее жизни. Ей необходим кто-то вроде Марка – близкий, верный, надежный: опора, центральная ось, отталкиваясь от которой можно расти во всех направлениях. Марк – ее почва. В нем ее корни, темные, сильные, тесно сплетенные: и то, что цветет над поверхностью земли, зависит от корней. Сьюзан начала ласкать Марка, смеясь и поддразнивая – и он, поддавшись ее настроению, ответил на ласку. В этот тайный ночной час, залитый луной, Сьюзан закрыла все прочие двери и жила лишь в одной комнате дома своей души. На час забыла обо всем, кроме Марка, отдалась ему полностью… но лишь на час.

В конце этого часа его сморила дремота. Он лежал у нее на плече, улыбаясь с закрытыми глазами.

– Забудь все, что я тебе наговорил, милая, – сказал он. – Наверное, просто устал. В конторе сегодня был тяжелый день.

Сьюзан приподнялась на локте и взглянула на него.

– Так я тебя люблю? – спросила она.

Марк открыл глаза.

– Да, – прошептал он, кротко встретив ее взгляд. – Не знаю почему, но любишь!

– Пообещай никогда об этом не забывать!

– Обещаю, – ответил он с готовностью счастливого ребенка.

Сьюзан всмотрелась ему в лицо.

– А теперь спать, – приказала она. – Нет, не вставай! Оставайся здесь, а я перелягу к тебе.

Но он уже уснул. Сьюзан высвободила руку из-под его головы, перешла на соседнюю кровать и укрылась одеялом. Ровное дыхание Марка доносилось с ее постели, но сама она заснуть не могла. Лежала без сна, полная яростной решимости. Стремилась подчинить своей воле и сердце, и сознание, и все свое существо. Марк прав – но пусть никогда об этом не узнает.

«Я ни в чем не потерплю неудачи. Смогу быть всем: и женой, и матерью – и собой».

В последнее время она стала беззаботна, даже ленива; и причинила Марку боль, позволив заметить, что поглощена чем-то кроме него. Он наткнулся вслепую на то в ней, что не должен был обнаружить. Впредь надо быть внимательнее. Придется задуматься о том, как отдавать себя целиком, как полнее жить своей настоящей жизнью.

Но как ни твердо решила она жить здесь и сейчас, как ни хотела и ни готова была уснуть – ничего не выходило. В ее сознании беззвучно открывались двери: одна, другая. Марк безмятежно спал рядом, уверенный, что жена с ним, – а Сьюзан лежала без сна, вглядываясь себе в душу и понимая себя так, как никогда еще не понимала.

Почему ей нельзя быть такой, какой она родилась? Почему нельзя делать все и быть всем? Не так шумно и суетливо, как иные женщины, требующие себе права на свободу; в сущности, для нее речь не столько о том, что делать, сколько о том, кем быть. Одного Марка ей недостаточно, это правда. Но без него не справиться. Ничего вокруг не «достаточно» – ни детей, ни дома, ни родителей, ни города, ни красоты неба и леса, – но без всего этого она не смогла бы жить. Недостаточно даже работы. Если бы она могла жить как Дэвид Барнс – целыми днями тесать, резать, лепить, забыв обо всем на свете, – все равно в конце дня она понимала бы, что этого мало. В каком-то смысле Дэвид Барнс не лучше Люсиль Палмер: тоже живет скудной, односторонней жизнью. Красота питает его душу, но он стремится лишь к одному виду красоты, пренебрегая всеми прочими. Ему не понять, что скрыто в рождении и воспитании детей, в уборке и готовке, в выращивании цветов, в пении, в объятиях Марка. Он понимает лишь то, что можно вычленить, ухватить и воплотить в пригоршне глины или в камне. А Сьюзан… ей нужно не только созидать – ей нужно быть. В сущности, то и другое для нее неразличимо. Никем и ничем в своей жизни она не смогла бы пожертвовать – даже Люсиль, Джейн или Мэри, не говоря уж о детях или Марке. Ничем и никем.

«Какая же я алчная! – упрекала она себя под ровное дыхание спящего Марка. – Ненасытная, как адская бездна!»

Но почему бы и нет? Почему нельзя иметь все, что можешь взять? Луна скрылась; еще с час Сьюзан лежала в темноте, напряженно размышляя. Никто не может притязать на нее полностью и всегда – ни Марк, ни Дэвид Барнс, хоть они, каждый по-своему, и хотели бы заполучить ее целиком. Но ведь для каждого она может стать тем, что ему нужно, не переставая быть собой. С кем она более настоящая, Сьюзан не знала, да и не спрашивала. Никто не смеет ее ограничивать – ни обвинениями и требованиями, ни любовью. Эта вселенная, со всеми ее часами, странами, садами, небесами, детьми, музыкой, картинами, людьми, звездами – принадлежит ей. Что ее остановит? Она наполнит свою жизнь всем, чем пожелает. Станет всем, чем может стать, – а сможет все, чего захочет.

Когда комнату залил свет утреннего солнца, Сьюзан с радостью встретила наступающий день. Больше не нужно выбирать, путаясь в устарелых и смешных женских предрассудках! Захотела дом и семью – вот они, семья и дом; а теперь, когда родилась Марсия, можно заняться работой.

Пронизанная этой радостной самоуверенностью, она снова уснула, неожиданно крепко, – и проснулась лишь часа два спустя от возгласа Марка:

– Эй, малышка, собираешься весь день проспать?

Сьюзан открыла глаза. В окно било солнце. Марк был уже одет, снизу доносился аппетитный аромат бекона. Джейн – каждый день она приходила все раньше и раньше – готовила завтрак. Из детской не слышалось ни звука. Значит, Марсия получила свою утреннюю бутылочку, а Джон уже на кухне. Но ни о чем из этого Сьюзан не заговорила. Вспомнив ночной разговор с Марком, она потянулась к нему, привлекла его голову к себе на плечо.

– Забудь всю ту ерунду, что я наговорил ночью, хорошо, Сью? – пробормотал он. – Не знаю, что на меня нашло.

– Конечно! – ответила она, поцеловала его и вскочила с кровати. – На две минуты в душ, и спущусь! – крикнула она на ходу.

Сьюзан улыбалась, взгляд ее был чист и светел, как у ребенка, а когда Марк на мгновение сжал ее в объятиях, она охотно прильнула к нему. Разумеется, из «той ерунды, что он наговорил ночью» она помнила каждое слово. И знала, что ничего больше не упустит – не лишит Марка ни единой секунды счастья.

Сьюзан надела свежее голубое платье, сбежала вниз, села за стол перед кофейником и радостно улыбнулась мужу. Он обожал ее; она знала это и купалась в его любви. Пусть так и будет. А когда в столовую вбежал Джон, Сьюзан подхватила его на руки, тискала и теребила, пока он не начал задыхаться от смеха.

– Мама, мама, как здолово, когда ты такая веселая! – выдохнул он.

Что ж, значит, ради Джона она будет веселой. Сьюзан проводила Марка до дверей; вместе они вышли на садовую дорожку, там попрощались – и, держа Джона за руку, она смотрела, как муж идет по улице и скрывается за поворотом.

– Ну, – обратилась она к Джону, – чем сегодня хочешь заняться?

Он подумал и ответил веско:

– Сегодня буду лепить куличики!

– Отлично! – согласилась она. – Давай повяжу тебе фартучек и нальем воды в ведерко. Потом покажешь, что у тебя получилось!

– Холосо, – согласился он.

Теперь настал черед Марсии – нужно было искупать ее и накормить. И этому Сьюзан отдалась с радостью, каждый миг ощущая, что живет настоящей жизнью. Своей собственной.

Позаботившись обо всем в доме, Сьюзан решительно поднялась на чердак. Ее дом достаточно велик, чтобы вместить всю жизнь, – и здесь, на чердаке, тоже ее жизнь, хоть ни Марк, ни дети здесь не бывают. Сьюзан прикрыла за собой дверь и огляделась. Нет никаких причин не превращать чердак в мастерскую, где она сможет работать по-настоящему. До сих пор это было случайное место: сюда она забегала раз в несколько месяцев, на несколько часов, чтобы торопливо, втайне от всех вылепить что-нибудь пришедшее на ум. Но больше так работать не станет. Раз целиком отдает себя другим – должна целиком отдаваться и своему делу, иначе ее жизнь не будет полной. И дом не будет полон без мастерской.

Сьюзан быстро перебрала свои рабочие материалы. Стыдно сказать, до чего скудный запас! Нужно составить список всего, что ей требуется: пастельные карандаши (здесь остались лишь те, которыми рисовал Майкл и превратил их в огрызки), бумага, новые инструменты, глина нового сорта, о котором рассказывал Дэвид Барнс, – ясно ведь, что здесь она будет работать с глиной, а не с мрамором. Нужно поставить диван и мягкое кресло: сейчас здесь некуда присесть, кроме как на ящик. Коврик на пол, шторы на окно. Нужно больше света – пожалуй, стоит увеличить оконный проем… Строя планы, Сьюзан ощутила в себе неутолимый голод, которого прежде, отрицая его, почти не замечала. Теперь ей хотелось творить не только статуэтки и фонтаны. Нет, она хочет сделать что-то посерьезнее – скульптурную группу.

Правда, чердак слишком для этого тесен, как тесен и дом… Что ж, для начала она воплотит свою идею в небольшой модели. Дальше, если захочет, создаст фигуры в человеческий рост. Быть может, со временем придется съехать с чердака – построить или арендовать где-нибудь настоящую мастерскую… Думая об этом, Сьюзан ощущала в себе безграничные возможности. Она сможет сделать все, что пожелает. Почему нет?

Присев на ящик, она погрузилась в лихорадочные мечты о будущем. Что, если переехать в деревню, в какой-нибудь фермерский дом, где у детей будет достаточно места для игр, а у нее для работы? Когда они с Марком поженились, еще ни о чем таком не думали. Домик на знакомой улице, поблизости от родных и друзей, – чего еще желать? Марк и сейчас не стремился ни к чему другому… Сьюзан встала и начала ходить взад-вперед. Она вдруг поняла: в этом доме спокойно жить уже не сможет. Он для нее слишком мал. Ей нужен большой дом, пространство, в котором есть куда расти.