Перл Бак – Гордое сердце (страница 23)
Больше Сьюзан не просила ее позировать. Натурщица из плоти и крови ей дальше не требовалась. Она ясно понимала, что делает, – и, день за днем поднимаясь на чердак, работала увереннее, чем когда-либо раньше. Этой уверенности научили ее часы, проведенные год назад с Дэвидом Барнсом. Даже толком этого не сознавая, она научилась с силой давить большими пальцами, как делал он в тех редких случаях, когда использовал глину, научилась работать с материалом смело и жестко, безжалостно отсекая все лишнее. Впрочем, над лицом Джейн она трудилась с такой деликатностью, словно прощупывала сквозь глину ее черты. Прикрыв глаза, на ощупь извлекала из глиняной толщи костлявые скулы, щеки, подбородок. Каждый день, открывая дверь на чердак, входила в рай – а закрывая дверь, оставляла за спиной свой тайный райский сад. Лишь в эти часы она жила целиком, без изъятий. И никому не рассказывала. Как о таком расскажешь?
Однажды Сьюзан проснулась среди ночи. Во сне за веками вспыхнул невыносимо яркий свет, и, открыв глаза, она увидела в окне, прямо напротив кровати, огромную, яркую, как солнце, полную луну. Сьюзан села на постели – и услышала ясный, совсем не сонный голос Марка.
– Ты тоже проснулась, – сказал он. – Это все луна.
И чуть погодя:
– Сью, можно мне лечь с тобой?
Когда Сьюзан в чем-нибудь ему отказывала?
– Конечно, милый, – ответила она и откинулась на подушки. Сонно зевнула, но ощутила удовольствие от близости теплого тела Марка. И когда он попросил вполголоса: «Обними меня, Сью» – охотно обвила его руками, не чувствуя ни малейшего отторжения, только нежность.
Привычная к супружеским ласкам, она не была готова к тому, что Марк вдруг вздрогнул. В лунном свете было видно, как задрожали у него руки; весь он словно похолодел. Секунду полежал неподвижно, затем нежно ее поцеловал и укрыл одеялом.
– Спи, милая Сью, – сказал он ласково. – Зря я тебя побеспокоил.
Сьюзан мгновенно вынырнула из полусна.
– Но Марк, я хотела быть с тобой! – возразила она.
– Все нормально, – ответил он все тем же ласковым голосом. Встал, натянул ночную рубаху, нашарил шлепанцы. – Пожалуй, почитаю немного. Из-за этой чертовой луны не уснешь.
Сьюзан молча смотрела на него. Голос звучал бодро, но она чувствовала: что-то в муже переменилось.
– Марк, что-то не так, и ты не хочешь мне рассказать!
– Все так, – решительно ответил он. – А теперь спи. – Включил настольную лампу и начал перебирать книги на полочке у своей кровати.
– Марк, ты никогда меня не обманывал! – воскликнула Сьюзан. Теперь она окончательно проснулась и чувствовала, что, пожалуй, сегодня уже не уснет.
– Я тебя люблю, – откликнулся он, глядя в сторону.
– Ну конечно, любишь, – ответила она, – и я тебя люблю. Так что случилось?
Он взглянул на нее, и она увидела, что губы у него дрожат.
– Марк, да что с тобой?! – в ужасе воскликнула Сьюзан. Никогда она не видела, чтобы он плакал. Она вскочила, подбежала к нему, прижала его голову к своему плечу.
– Марк, Марк! – шептала она – и чувствовала, что он дрожит всем телом и напрягается, стараясь сдержать слезы. – Да что такое случилось? Пожалуйста, Марк, я не могу этого вынести!
– Ничего, – выдохнул он. – Ничего, просто… я чувствую, что ты как-то ко мне переменилась. Ты слишком хороша для меня.
На миг ей почудилось, что это она мужчина, а он женщина. Порой другие женщины рассказывали подобное о своих мужьях. Однажды во время партии в бридж у Люсиль Трина Прескотт бросила карты и разрыдалась: «Девочки, я так больше не могу! Я так несчастна! Роб ко мне переменился, я ему больше не нужна!» Все ее жалели и успокаивали, в конце концов Сьюзан отвела Трину домой, а на следующий день Люсиль, заглянув к ней все это обсудить, заметила: «Знаешь, Сью, женщины такие клуши! Посмотрела бы я на Хэла, попробуй он ко мне “перемениться”! По мне, это значит только одно – о другой бабе думает, а такого я не потерплю! Я бы его мигом выставила за дверь! Разве он не обещал, что будет мне верен?»
Сьюзан слушала молча и думала, что у них с Марком ничего подобного случиться не может. Но никогда она не слышала, чтобы мужчина, вот так уткнувшись женщине в плечо, плакал о том, что ее теряет. Такой Марк стал для нее незнакомцем: это уже не тот веселый, простой, верный товарищ, с которым она вместе шла по жизни. На миг старое видение предстало перед ней: огромная пустынная дорога, а то, что происходит сейчас, – лишь тропка, ведущая туда. Но Сьюзан не хотела менять свою жизнь! Они с Марком женаты уже четыре года, и до сих пор ей в голову не приходило, что он несчастлив. Это ее напугало.
– Присядь, мой дорогой, – сказала она очень ласково. Он послушался, цепляясь за нее, как ребенок. – А теперь давай поговорим. Я чем-то тебя обидела. И самое ужасное, что понятия не имею чем. Так расскажи мне! Я так тебя люблю!
Марк долго не хотел говорить. Должно быть, даже наедине с собой он еще не облекал в слова ответ, о котором она просила. Страдал глубоко, беззвучно, против воли, сам не понимая, почему страдает.
– Ты само совершенство, – повторял он снова и снова. – А я просто болван. Все из-за меня, ты ни при чем. Ты прекрасно ведешь хозяйство, ты идеальная мать, ты… – Он умолк, потом заговорил снова: – Ты всегда так мила и ласкова со мной. Я ведь слышу, как другие парни жалуются на жен. Хэл не осмеливается прийти домой даже на десять минут позже, чтобы Люсиль не начала выяснять, где он был. Она даже карманы ему проверяет – ищет записки от любовниц. Представляешь, ревнует даже к стенографистке из его фирмы! Я слушаю все это и говорю себе: «Слава Богу, моя жена не такая!»
Сьюзан слушала, гладя его по плечу, чувствуя, как он дрожит под тонкой тканью хлопчатобумажной пижамы.
– Ты ничего не сделала, – повторил он.
– Значит, дело не в том, что сделала, а в том, какая я?
Несколько секунд Марк молчал. Потом отстранился, прошелся по комнате, нашел и зажег свою трубку, присел на подоконник, глядя на луну.
– Может быть, – ответил он. – Может быть.
Сердце ее вздрогнуло от страха.
– Это гораздо хуже, – очень тихо сказала она. – Я могу перестать делать то, что тебя задевает, но очень сложно для меня перестать быть такой, как есть. Не понимаю даже, с чего начать. Пожалуй, я никогда не задумывалась о том, какая я. Всю жизнь я в хлопотах – и всегда так счастлива!
Марк встал, задвинул жалюзи, преградив путь лунному свету, включил свет и сел на кровать.
– Не стоило начинать этот разговор, – сказал он. – Все равно ничего толком объяснить не могу, так какой смысл? Но мне все время кажется, что ты как будто не здесь – или не вся здесь. Нет, все делаешь прекрасно, намного лучше любой другой, но…
– Перестань, Марк! – взмолилась она. – Какая разница, лучше или хуже? Важно только, счастлив ли ты со мной. Все, чего я хочу, – сделать тебя счастливым. И если это не выходит…
– Нет, конечно, ты делаешь меня счастливым! – упрямо возразил он. – Дурень я, что так выразился. Мне с тобой хорошо, уютно, ты прекрасно обо мне заботишься, ничего не оставляешь без внимания, кроме… – Он помолчал, подбирая слова, и закончил: – Может быть, кроме одного: не отдаешь мне себя целиком.
– О чем ты? – спросила она. – Когда я тебе в чем-то отказывала?
– Ты не… глупо, знаю, но у меня такое чувство, словно ты никогда не была по-настоящему моей. Видишь ли, Сью, когда мы разговариваем, я рассказываю обо всем, что со мной случилось. Все тебе рассказываю, понимаешь? Ничего не оставляю для себя. А ты мне говоришь гораздо меньше. Слушаешь – но даже и слушаешь как-то лишь одной частью себя. Как будто только часть тебя вышла за меня замуж.
Он смотрел на нее серьезно, с тревогой, изо всех сил стараясь объяснить так, чтобы она поняла.
Да, Сьюзан
Она уже готова была открыть рот и ответить резко: «Чтобы получить меня целиком, ты должен быть способен взять меня целиком, иначе не выйдет» – но Марк неуверенно продолжил:
– Как будто я протягиваю тебе стакан…
«И твой стакан слишком мал», – могла бы ответить она. Но Марк снова не дал ей заговорить.
– Понимаю, звучит ужасно! – воскликнул он. – Я не это хочу сказать! Просто ты слишком хороша для меня, в этом все дело. Может, стакан у меня маловат.
Сьюзан молчала. Парой слов она могла бы заставить Марка разрыдаться, дрожа от страха ее потерять. Но не станет – ведь этим нанесет себе рану еще более глубокую, чем ему. Никогда и никого Сьюзан не хотела ранить. Великий грех – ранить другого. Всю жизнь таилась, не показывала своей истинной силы, чтобы никого не задеть, не унизить, не ущемить. Возможно, стоило не прятаться хотя бы от мужа? Но она скрывалась и от него – и каким-то образом он это понял.
Сьюзан была в растерянности. Все, что он сказал, следовало бы обдумать и понять, что это для нее значит. Но сейчас на первый план вышла потребность утешить Марка, своей любовью показать, что он достаточно хорош для нее, а значит, и для самого себя. Подходит ли он ей на самом деле – не так важно; главное, чтобы у него на этот счет не было сомнений. И, отложив все тревоги, кроме этой, Сьюзан улыбнулась ему теплой, ласковой улыбкой.