Перл Бак – Гордое сердце (страница 22)

– Не очень-то она на тебя похожа – но, знаешь, очень похожа на Мэри, когда та только родилась!

Отец, взглянув на Марсию, коротко сказал:

– По-моему, такая же, как и все прочие младенцы. Но вот для нее стихи: «На рождение Марсии». – Он откашлялся и прочитал стихотворение, а потом спросил: – Вопрос в том, что ты предпочтешь получить в подарок: стихи или двадцать долларов, которые мне за них заплатят?

– Стихи, конечно! – со смехом ответила Сьюзан.

– А лучше всего и то и другое, – сказал он. – Вот что я тебе скажу: бери все, что можешь получить, – все равно будет мало… Знаешь, Сью, вот выйду на пенсию – уеду на острова в южных морях, и плевать мне, что скажет об этом твоя мать!

Сьюзан снова рассмеялась и потянулась за стихотворением. Сколько она себя помнила, отец обещал в один прекрасный день все бросить и уехать на южные острова. Маленькую ее это беспокоило – ведь мать этому верила и всякий раз начинала причитать: «Ох, Дэнни, а я-то куда денусь?» Из-за тревоги матери пугалась и она. Но шли годы, отец никуда не уезжал, и мать его больше не слушала.

– Буду хранить как драгоценность, – сказала она.

Отец был явно польщен, но проворчал:

– Да ладно, оно же не в единственном экземпляре.

В последний день пришла Мэри, приехавшая на каникулы после первого года в колледже, и склонилась над Марсией – новая Мэри, очень взрослая, серьезная и собранная, в темно-синем костюме с белой блузкой и маленькой черной шляпкой.

– На вид здоровая, – равнодушно заметила она и, присев, демонстративно закурила сигарету. – Папа что-нибудь говорил обо мне? – поинтересовалась она, подняв брови.

Сьюзан покачала головой.

– Еще скажет, – пообещала Мэри. – Он страшно на меня злится.

– Почему?

– Потому что не хочу заканчивать колледж. Хочу работать. Колледж – это буржуазно.

Она выпустила колечко дыма, потом еще одно и еще.

– А мама что говорит? – осторожно спросила Сьюзан.

– Мама? – откликнулась Мэри. – Да что она вообще понимает! – И тонким пальчиком стряхнула пепел. – Конечно, это не значит, что я готова выйти замуж и запереться на кухне, – уточнила она. – Я хочу жить настоящей жизнью!

Сьюзан взглянула на Марсию, уютно свернувшуюся у нее на руках.

– Это тоже жизнь, – сказала она.

– Может быть, – ответила Мэри, – но такая жизнь не по мне. – Она встала, беспокойно прошлась – стройная смуглая девушка с холодным четким профилем и маленькими, крепко сжатыми алыми губами. Этот абрис, этот рисунок губ никогда не менялся. Такие же поджатые губы были у нее в детстве – и сейчас не стали ни более полными, ни более страстными. – Сьюзан, я не прошу об одолжениях, но если папа начнет что-то говорить, пожалуйста, скажи ему, что я знаю, что делаю. Хорошо?

– Если действительно знаешь… – с сомнением ответила Сьюзан.

– Кому же и знать, если не мне? – ответила Мэри. – Ладно, Сьюзан, пока. У тебя отличная малышка.

После ухода Мэри Сьюзан ощутила усталость. Как будто сам воздух от ее присутствия как-то прогорк.

День или два спустя отец, глядя на Марсию, заговорил угрюмо:

– Право, лучше бы ты родила еще одного мальчишку. С женщинами в наши дни чертовски сложно! Вот и сестра твоя туда же: сделалась какой-то радикалкой, хочет жить самостоятельно, ехать в Нью-Йорк и искать работу. Мальчишке-то можно сказать: «Ну и убирайся на все четыре стороны!» – но девочке так не скажешь, а что еще делать с Мэри, я не понимаю.

Сьюзан промолчала, не зная, что на это ответить. Ей вспомнилось вдруг, как Мэри решительно и упрямо брала на пианино одни и те же неверные ноты – и сама этого не слышала.

Так чужие жизни текли мимо нее, и во всех она отчасти участвовала, но ни одной не отдавалась целиком. Наконец поднялась с постели и вместе с Марком, с Марсией на руках, отправилась домой. Джон и Джейн встречали их у дверей. Дом ничуть не изменился за время ее отсутствия – и Сьюзан вошла в него с радостью.

Однако, едва вошла, среди всех этих знакомых дорогих вещей сердце вдруг затрепетало в груди, и под сердцем что-то шевельнулось – точь-в-точь как шевелилась Марсия до рождения, еще заключенная во чреве, но уже отдельное существо. Сьюзан не беспокоилась – нет, она была счастлива, ибо обладала натурой, созданной для счастья, способной легко отдаваться любому мимолетному впечатлению. Желтая роза, неожиданно расцветшая над крыльцом, волновала и радовала ее не меньше, чем газетное известие на прошлой неделе о том, что Дэвид Барнс получил за своего одиннадцатого «титана», Христофора Колумба, награду в пять тысяч долларов и что эту статую хочет купить у него город Нью-Йорк. В равной степени завораживало и это, и новости об экспедиции на Северный полюс, и то, что у Марсии вылез первый зуб. И все же она знала – не знанием, а инстинктом, – что способна на несравненно большее счастье, чем сейчас, что может обрести более глубокий мир, чем в этой мирной жизни, в которой никогда не была вполне всем довольна.

Что-то росло в ней, слепо и неизбежно, как дерево выпускает ветки, а ветка – листья. Счастье больше не было полным; Сьюзан чувствовала потребность расти. Как-то еще девочкой, сидя в церкви, Сьюзан слышала проповедь священника над гробом. «Кого Господь любит, того наказует, – говорил он, обращаясь к родным умершего. – Скорби посылаются нам, чтобы наставить душу и подготовить ее к чему-то большему». Но до сих пор она не ведала скорбей. Марк нежно ее любил, дети росли здоровыми и не доставляли хлопот, и ничто не омрачало ее дни. Даже Джейн говорила мрачно: «Радуйтесь жизни, пока можете, мэм. Не всегда ведь все будет идти гладко». Но такие мудрые изречения для Сьюзан ничего не значили. Никогда еще она не сталкивалась со смертью: жизнь казалась ей бесконечной, и это только радовало. Однако ее довольство напоминало землю, в которую посеяно семя и набухает там, в темноте и тишине, готовясь выйти на свет. Семя пустило росток – и Сьюзан забеспокоилась.

Ей не хватало работы. Как ни занята она была, постоянно ощущала, что в ней остается какая-то неиспользованная энергия, невыполненная задача. Сьюзан начала вглядываться во все, что видела: в дерево, качаемое ветром, Джона, строящего дом из кубиков, склоненную над кастрюлями Джейн. И снова в Джейн – когда та встречает ее у дверей, когда вздергивает голову, услышав неожиданный звук, когда вытирает руки передником. Джейн, Джейн, Джейн. У нее, кажется, вовсе нет изгибов, одни углы. Тело напоминает гранитную плиту; но этот образ не получен при рождении, а создан жизнью. В каждой черте Джейн – в безрадостно сжатых губах, стоическом подбородке, узловатых руках, худых, но сильных плечах, по-английски больших и плоских ступнях – отражается ее суть.

– Джейн! – позвала однажды Сьюзан, подойдя к дверям кухни.

Джейн вздернула голову и вытерла руки о передник.

– Да, мэм?

Джон играл в саду под летним солнышком. Марсия спала в колыбели.

– Да, мэм? – повторила Джейн.

– Джейн, чем вы заняты?

– Кастрюлями да чайником, мэм!

– Поднимитесь наверх.

Она слышала, как Джейн, топоча своими большими ногами, поднялась следом за ней на чердак. Остановилась в дверях, еще вытирая руки, глядя на Сьюзан с беспокойством.

– Постойте вот так! – попросила Сьюзан.

Она вдруг увидела самую сущность Джейн: в этой робкой, смиренной возне с кастрюлями в благополучном чужом доме, в пугливой дрожи над редкими мирными моментами среди жизни, полной тягот и бед. Даже сейчас она смотрела на Сьюзан испуганным, привычно-умоляющим взглядом – и Сьюзан, быстро размяв глину, принялась в пугающем молчании быстрыми уверенными движениями придавать ей форму этого существа. Как давно она не утоляла этого странного голода! Но руки не могли забыть дар, с которым родились. Все эти месяцы Сьюзан не пользовалась своим даром и в нем не нуждалась. Но вот он снова здесь – и стал еще сильнее оттого, что долго томился взаперти. Сьюзан работала со страшной скоростью – а Джейн молчала, только все шире раскрывала испуганные глаза. В какой-то миг Сьюзан начала бормотать страстным полушепотом: «О, это будет славой моей! Это станет сиянием славы моей!» – даже не замечая, что издает какие-то звуки.

Шло время, Джейн начинала потихоньку шевелиться; и наконец, почувствовав, что прошло уже несколько часов, Сьюзан воскликнула:

– Вы устали? Я заставила вас стоять слишком долго. Кстати, сколько сейчас времени? – Крышу уже вовсю пекло полуденное солнце, и на лице у нее выступил пот.

– Не то чтобы устала, мэм, – с беспокойством ответила Джейн, – но малышка внизу плачет, да и Джонни колотит в дверь, чтобы его впустили.

– Я их не слышала, – пристыженно сказала Сьюзан.

Теперь, прислушавшись, она ясно различила и громкий плач Марсии, и крик Джонни: «Джен! Джен! Отклой мне двель!» Но Джейн уже скрылась.

Сьюзан на мгновение прикрыла глаза. Спешить некуда. Замерла, прислушиваясь к глубокому, сильному биению сердца, затем открыла глаза и взглянула на то, что сотворила. Перед ней стояла, вытирая мокрые руки, Джейн в человеческий рост, из влажной темной глины, еще неотделанная, но воплощенная верно и точно. Джейн – и вместе с тем нечто большее. Все женщины, подобные Джейн: все, кто смиренно служит чужим очагам, убирает, готовит и шьет, довольствуясь скудным жалованьем и объедками чужого счастья. Из ее полуоткрытого рта, от запавших глаз, от всей этой поникшей, бессильной и в то же время странно стойкой фигуры до Сьюзан доносился голос. Не ясный крик, как у младенца, спрашивающего, зачем он родился. В нем не было вопроса – сама возможность вопроса давно умерла: где спрашивают, там могут и взбунтоваться, а для Джейн никакой бунт был невозможен. Нет, этот голос монотонно бормотал что-то о кастрюлях и сковородках, о том, что надо приготовить мясо, и выскоблить кухонный пол, и накормить плачущих детей – ни о чем более. Это бормотание могла прервать лишь смерть. Рано или поздно раздастся вздох, и почти немая жизнь сменится полным молчанием. Таких Джейн тысячи и тысячи; задумавшись об этом, Сьюзан подошла к окну, обратила взгляд на зеленеющий по-летнему лес. Повсюду сияло солнце, улица купалась в солнечном свете. С соседнего двора доносился скрип гамака. В доме все стихло. Джейн взяла на руки Марсию, накормила Джона. А Сьюзан все стояла у окна и плакала, содрогаясь от боли, непостижимой для нее самой, – должно быть, оплакивала Джейн.