Перл Бак – Гордое сердце (страница 17)

Барнс потер толстым пальцем широкую переносицу.

– Раз так, побудьте здесь, оглядитесь вокруг и подумайте, – раздраженно сказал он. – Я скоро вернусь. Если вас уже не будет – так и пойму, что ничего вам от меня не нужно.

Отодвинул ящик, на котором сидел, моряцкой походкой вразвалочку вышел из комнаты – и Сьюзан осталась одна.

Впрочем, скоро она поняла, что совсем не одна. Мраморные и бронзовые статуи, которые она поначалу и не заметила, теперь начали оживать, и у каждой было свое значение. Сьюзан переходила от одной к другой – и статуи говорили с ней, каждая своим голосом. Были здесь танцоры, мужчина и женщина, вздымающиеся из стенок деревянного ящика и вороха упаковочной бумаги. Были какие-то дикари-островитяне с длинными узкими телами, плоскими лицами, загадочными раскосыми глазами. Женщина присела, запрокинув голову, а мужчина склонился над ней. Разговаривали они друг с другом – не с ней, но Сьюзан слышала их бормотание на неведомом языке. Некоторое время она стояла перед ними, следя за тем, как движутся – или вот-вот начнут двигаться – под гладкой темной кожей литые мускулы. Должно быть, Барнс видел их где-то в жарких краях, в храме или на берегу теплого моря. Сьюзан перешла к следующей фигуре – молчаливо ждущей женщине: руки сцеплены, голова склонена в ожидании. В глазах под тонкими бровями – ожидание и тревога, и теплый мрамор тела словно спрашивает: «Вы его не видели? Неужели никто его не видел? Когда же он придет?»

А за ней – еще одна фигура в человеческий рост; взглянув на нее, Сьюзан узнала Майкла, обнаженного, со сжатыми кулаками. И со всех сторон запакованные ящики, а в них кто-то еще. Сьюзан едва удерживалась от того, чтобы сорвать обертку, взломать крышки и выпустить всех наружу.

На стол был небрежно брошен ком глины. Не в силах стоять спокойно, Сьюзан подошла к столу, отделила кусок и начала жадно, нетерпеливо катать его в ладонях. Скатала в шар, смяла, а потом раскрыла руки. Глина, хранящая отпечатки ее пальцев, смирно лежала в руках; и Сьюзан начала придавать ей форму.

– Чем это вы заняты?

Голос Барнса застал ее врасплох; она вздрогнула от неожиданности. Из-за плеча высунулась его бородатая физиономия.

– Не знаю, – ответила Сьюзан и отложила глину.

Он взял у нее ком глины, долго его рассматривал. Это была голова с грубо намеченными чертами лица – его лица.

– Что я могу для вас сделать? – спросил он.

– Научите меня всему, что надо знать, – попросила Сьюзан.

Барнс отбросил комок глины и принялся расхаживать между своих статуй, рядом с которыми казался карликом.

– Женщина! – яростно бормотал он себе под нос. – Черт, черт, черт, ну почему такое дается бабе?!

Остановился и, развернувшись, смерил ее свирепым взглядом.

– И все-таки вы крепкая, – сказал он. – На вид сильны, как мужчина.

– Так и есть, – ответила она.

– И отлично. Придется стать еще сильнее. – С этими словами извлек из кармана засаленную кепку из коричневого твида и приказал: – Ладно, пошли!

– Куда?

– Туда, где храните свои работы, – объяснил он. – Мне нужно увидеть что-то кроме этой отвратительно отлитой головы. Учить вас придется с самых азов. Видите ли, вам нужно научиться все делать самой – и отливать, и прочее. В наше время все считают, что они для этого слишком важные птицы. Лепят свои глиняные модельки, а потом отсылают неизвестно кому, чтобы там закончили! Это не для меня. Я свои работы делаю сам, от начала и до конца. Вот почему они выходят такими.

– Мне нечего вам показать, – сказала Сьюзан.

– Ну что-то же еще вы делали! – взревел он и, сорвав с головы кепку, сунул в карман.

– Ничего, – с несчастным видом ответила Сьюзан. Сейчас она забыла о выметенных комнатах, приготовленных ужинах, застеленных постелях. Забыла о Марке и Джоне. Наконец сказала: – Есть еще две небольшие вещи, мужская голова и ребенок… обе незаконченные.

Барнс снова вытащил кепку из кармана и водрузил на голову.

– Ну и чего тянули? – проворчал он и быстрыми шагами вышел из комнаты, а она за ним.

У крыльца стоял маленький и очень грязный автомобиль. Барнс взгромоздился туда, подождал секунду, пока Сьюзан займет место сзади, – и, страшно скрежеща коробкой передач, помчался вниз по холму, а затем вверх по дороге к ее дому.

Сьюзан не знала, сколько прошло времени, да об этом и не думала. Отворив входную дверь, она увидела, что мать спит в кресле, а журнал валяется на полу. Сьюзан прошла мимо нее и стала подниматься наверх. Из детской раздавался лепет Джона: сын проснулся и хотел, чтобы его взяли на руки. Но Сьюзан поднималась прямо на чердак. Позади грохотали тяжелые шаги. Отдуваясь, Барнс поднялся по ступенькам; Сьюзан открыла дверь в пустую комнату и взмахом руки обвела ее пустоту.

– Видите, ничего нет, – повторила она.

Но он не ответил. Подошел прямо к младенцу, свернувшемуся в клубок и уже покрытому пылью, долго молча его рассматривал. Потом перешел к голове Марка, снял с нее покрывало.

– Хм! – сказал он, вглядевшись. – Вот это у вас не вышло.

– Не вышло, – согласилась она.

– С натуры лепили?

– Да.

– Может, натурщик неподходящий, – заметил он. – Есть в нашем ремесле такой странный закон: из того, что само по себе не ценно, ничего хорошего не сделаешь.

Сьюзан не знала, что на это сказать. Не отвечать же: «Это мой муж!» Впрочем, сейчас было неважно, кто это.

Секунду спустя Барнс резко обернулся к ней и заговорил:

– Теперь слушайте. В конце лета я еду в Париж. Вам хорошо бы поехать со мной. А пока приходите ко мне дважды в неделю. Начнем завтра.

Сьюзан все не могла ответить. Он приказывал невозможное – но она знала, что должна это выполнить.

– Не провожайте, – добавил он и потопал к двери. На пороге обернулся, снова оглядел пустой чердак. – Вам должно быть стыдно! – отчеканил он. Темно-карие глаза горели гневом.

Затем Барнс ушел.

До Сьюзан снова донесся голос Джона, теперь перешедший в плач. Она вбежала в детскую, достала его из колыбельки и взяла на руки. Но Джон не собирался так легко прощать пренебрежение. Он завопил еще громче; скоро на лестнице послышались торопливые шаги матери, а затем отворилась дверь.

– Ой, ты уже дома! А я и не слышала, как ты вошла! – удивленно воскликнула мать.

– Только что вернулась, – ответила Сьюзан, укачивая ребенка.

– Что это с ним? – с беспокойством спросила мать. И добавила немного виноватым тоном: – Я, должно быть, задремала: услышала его только сейчас.

– Просто есть хочет, – ответила Сьюзан. – Сейчас я его умою и отнесу вниз.

Мать зевнула.

– Ладно, пойду-ка лучше домой, готовить ужин твоему отцу.

– Хорошо. И спасибо, мама!

– Да я ничего не сделала. Знаешь, приятно время от времени посидеть в чужом доме. И Джон такой милый мальчик! – Она подняла на него ласковый тусклый взгляд. – Что ж, пока, дорогая моя!

– Пока, мама! – ответила Сьюзан с полным ртом булавок и, крепко держа сына одной рукой, другой принялась натягивать на него чистый подгузник.

Затем спустилась вниз с Джоном на руках, дала ему крекер с апельсиновым соком, посадила в манеж с игрушками и стала готовить Марку ужин. Время от времени малыш с сомнением косился на нее, но возвращался к своим игрушкам. В обычное время пришел Марк, поцеловал Сьюзан, подхватил Джона на руки и шутливо подбросил вверх, покормил его хлебом, который Сьюзан размочила в миске с молоком. Вместе они поднялись наверх, здесь вдвоем искупали Джона, Сьюзан расчесала ему волосики. Чистого розового малыша уложили в колыбельку и выключили свет.

Потом сошли вниз, и Сьюзан подала приготовленный ужин, а Марк с нескрываемым удовольствием его съел. За едой рассказывал о том, как у него прошел день: о клиентах, которые сами не знают, чего хотят, и только тратят попусту его время, об ошибке в счетах, которую искал час или два; о том, как шеф сказал, что за последние два года оборот вырос втрое, и «если и дальше так пойдет…».

Словом, все было так же, как и в любой другой вечер. Марк говорил, Сьюзан слушала, в то же время быстро и ловко подавая все, что ему требовалось. Но вдруг он умолк и поднял глаза.

– Погоди-ка, – сказал он, – ты ведь совсем меня не слушаешь. Да и не ешь! Ты вообще как будто не здесь!

– Нет-нет, – быстро ответила она, – я здесь, Марк… Марк, ты не станешь возражать, если я начну брать уроки лепки? У Дэвида Барнса – помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– А с чего бы мне возражать? – весело ответил Марк. – Конечно, валяй! Это тебя развлечет, верно?

– Верно, – ответила она.

– Ты совсем никуда не ходишь, – ласково добавил он. – Даже к подружкам в гости. Вот когда последний раз виделась с Люсиль?

– Не хожу. Как-то не хочется, – согласилась она.

– Так что на здоровье! – великодушно заключил он.

– Платить я буду сама, – уточнила Сьюзан.

– Там разберемся, – беззаботно ответил Марк.

С самого рождения Джона они не говорили о деньгах. Марк ни о чем не спрашивал, просто отдавал ей каждую неделю всю свою зарплату, оставляя себе только пять долларов. Он не хотел знать, на что Сьюзан тратит деньги, так что и не было нужды сообщать, хватает ли ей и сколько она добавляет от себя. И говорил он теперь намного больше прежнего, а она все слушала и слушала.

– Так вот, Сьюзан, как я тебе рассказывал, мой шеф…

Марк говорил и говорил, а Сьюзан не сводила глаз с его лица. Кажется, он похудел немного. И еще, пожалуй, скоро начнет лысеть…