Перл Бак – Гордое сердце (страница 19)

– А как твой урок лепки? Хорошо провела время?

– Хорошо, – ответила она.

– И чем занималась? – спросил он.

– Несколько часов колотила по камню молотком, словно арестант на дорожных работах, – ответила она.

Он рассмеялся, она вместе с ним; и, смеясь, Марк не заметил, что ничего больше Сьюзан не рассказала.

Лето пролетело как один день. Джейн приходила все раньше, уходила все позже; и когда Сьюзан возвращалась вечером – всегда в спешке, ибо постоянно задерживалась, – мясо было уже приготовлено, овощи перемыты, стол накрыт и чисто вымытый Джон доедал свой ужин.

– Да ведь мне, мэм, больше и заняться нечем, – говорила Джейн. – Это моя работа, и, пожалуйста, не надо мне платить лишнее.

Зная, что дом и сын в надежных руках, Сьюзан оставалась в мастерской до летних сумерек, пока не начинало темнеть, приурочивая свое возвращение к приходу Марка. Майкл позировал ей еще несколько раз, пока она не выучила его тело наизусть – а потом отступила от натуры, сделав своего мальчика еще моложе, еще стройнее, чтобы это был не Майкл, а чистая фантазия. Дэвид Барнс постоянно был рядом, но как будто вовсе не обращал на нее внимания.

Однако то и дело он косился на ее работу. По большей части помалкивал, иногда вдруг взрывался яростным воплем – если видел неверную линию или соскользнувший резец. Но ничто не приводило его в такой гнев, как недостаток силы.

– Вы же не какой-нибудь чертов подсвечник делаете! – орал он. – Не для продажи на ярмарке! Бейте по камню, бейте! Прямо изо всех сил, наверняка!

Сам он к статуе не прикасался, даже для того, чтобы объяснить, что имеет в виду. Но к Сьюзан был безжалостен – и не делал скидок на то, что она не мужчина.

– О том, что вы женщина, забудьте навсегда, ясно? Бог, когда вас творил, об этом не вспомнил. Прорубайте глубже, резче… Вот так! Так! Так!

И она била по камню со всей силы.

– Легкого постукивания я и слышать не хочу! – свирепо рычал он. – Когда будете заканчивать, конец резца для вас должен стать как кончик собственного пальца, но пока что мне нужны мускулы!

Плечи ныли так, что ночью не давали спать. Но Сьюзан не просила себе поблажек из-за того, что она женщина.

Когда фонтан был закончен, Барнс окинул его равнодушным взглядом.

– Для первого раза недурно, – сказал он. – Только вам надо покопаться в анатомии. Вышла фотография тела – очень аккуратная, не спорю. Но вы не строили его изнутри, от скелета наружу. Осенью, когда поедем в Париж, пошлю вас к одному своему приятелю, хирургу. Он меня учил, когда я был юнцом вроде вас. Я столько смотрел на его работу, что мог бы и сам провести серьезную операцию. Обязательно надо знать все человеческие потроха, иначе так и будете делать фотографии.

Сьюзан молча слушала. Фонтан, еще несколько минут назад казавшийся ей прекрасным, почти точно передавшим все, что она хотела выразить, теперь утратил для нее всякую ценность.

– А эту штуку продайте, – безжалостно закончил он. – Для продажи как раз подойдет.

– Мне его подписать? – смиренно спросила она.

– Нет, – проворчал он, – на продажу сойдет, а подписывать не стоит.

Так что она продала фонтан миссис Вандервельт за пятьсот долларов. И, когда он встал на свое место, в арке, образованной темно-зелеными зарослями, подумала, что он не так уж плох.

«Пусть несовершенный, а все-таки мой», – сказала она себе и в незаметном месте, на ладони протянутой руки, прорезала мелкими буковками свое имя. Если через много лет спустя она станет стыдиться этого фонтана, струя воды, льющаяся на ладонь, к тому времени сотрет ее имя без следа.

– Ничего не подписывайте, – сказал ей Барнс как-то в августе, – пока не проведете в Париже не меньше двух лет. Тогда, если я дам добро, начнете подписываться. До этого вы сами не сможете разобраться, хорошо вышло или нет. Поначалу все, что делаете, будет вам казаться прекрасным. Чтобы уметь понять, где у тебя неудача, нужно уже быть мастером.

– Я не говорила, что поеду в Париж, – тихо ответила Сьюзан. – На самом деле это невозможно.

В тот день Барнс работал над Леонардо да Винчи, своим одиннадцатым «титаном». Позировал ему какой-то человек, которого Сьюзан раньше не видела, да и не могла понять, зачем Барнсу понадобилась модель – ведь на своего натурщика он почти не смотрел.

– Делайте что хотите, – сказал он ему. – Читайте, прогуливайтесь – только мне не докучайте. Я вам плачу только за тело. Мысли ваши меня не интересуют: мысли к вашему лицу я добавлю сам.

Теперь же Барнс повернулся к Сьюзан – она сидела над листом бумаги, вырисовывая детали человеческой ноги, – и заорал:

– Да вы вообще о чем? Я своему учителю уже написал о вас. Мне нужно знать его мнение, чтобы понять, стоит ли дальше тратить на вас время. Если ваше дело – лепка, я с вами возиться не стану. Меня интересует только камень. Фонтан ваш ничего мне не говорит: слишком сладенький, такое можно и из глины слепить.

– У меня муж и ребенок, – сказала Сьюзан.

Барнс повернулся к ней спиной и минут пятнадцать яростно работал. Потом уставил на нее свою бороду и снова заорал, перекрикивая грохот собственного молотка:

– Любая дура может завести мужа и детей! Вам-то это зачем?

Он по-прежнему стоял спиной, но приостановил работу в ожидании ответа, хоть и сделал вид, что вглядывается в мрамор, прежде чем продолжить.

– Я их люблю, – спокойно и прямо ответила Сьюзан.

Барнс снова начал оглушительно колотить по камню. Больше в тот день он с ней не заговаривал. После обеда Сьюзан ушла немного пораньше.

– До свидания, – сказала она, но он не ответил.

Лето близилось к концу, и все чаще повторялся между ними этот спор. Обнаружив, что его гнева Сьюзан не боится, Барнс перестал орать: теперь он уговаривал и приводил аргументы.

– Сьюзан, сколько живу, ни разу еще я не встречал настоящего врожденного дара. А у вас он есть. Хотите или не хотите, а с этим ничего не поделаешь. От дара нельзя отказаться, нельзя выбросить. Он уже в вас. Он и есть вы. И то, что вы этого не знали, что совсем молодой выскочили замуж и завели ребенка, не значит, что теперь имеете право пренебрегать талантом, который невесть зачем подарил вам Бог.

– Может быть, я смогу передать свой дар сыну? – предположила она.

Барнс скорчил яростную гримасу, но сдержался.

– Сьюзан, послушайте меня! Согласны, что я знаю больше вашего?

– Кое в чем да.

– Да пусть только в одном – в своем ремесле? – Барнс никогда не говорил «искусство». Это слово он терпеть не мог.

– Да, – ответила она, – в этом – может быть.

– Как по мне, это единственное, в чем стоит разбираться, – отрезал он. – Мне кое-что известно о том, как это все устроено. И вот что я скажу. Не сможете вы передать это сыну. Кто передал это вам? В вашей семье был хоть один скульптор? Или хотя бы художник?

Сьюзан покачала головой и хотела ответить, но не успела – он уже гвоздил ее словами:

– Видите? Никого не было. Никто вам это не передал. Можете нарожать хоть полный дом спиногрызов, но они будут такими же, как у любой другой матери, – не лучше. Да вы даже хорошей матерью стать не сможете! Из такой женщины, как вы, не выйдет хорошая мать – вы слишком много думаете о другом.

– Я могу быть хорошей матерью, – упрямо ответила Сьюзан.

– Вы не думайте, что я совсем ничего не понимаю во всех этих детских делах, – продолжал он. – У меня вообще-то есть дети. Трое мальчишек и девчонка. Так вот, ни один из них не знает, с какой стороны браться за резец, и ни одному это не интересно.

– А их мать?

– Матери! – насмешливо поправил он. – Три разные женщины! А эти спиногрызы все на одну стать!

Сьюзан промолчала и не стала продолжать этот разговор. Что он знает о домике в конце улицы, у леса? О чувстве безопасности в объятиях Марка, о том, как радостно знать, что он любит ее, что ради нее живет? Если она поедет в Париж… но нет, не поедет, не сможет уехать, пока на высоком стульчике на кухне ее ждет чисто вымытый розовый теплый Джон.

К концу каждого дня Сьюзан знала, что не поедет в Париж. Но каждое утро, прибираясь и подметая в доме, жалела, что выручила пятьсот долларов за фонтан. И что Дэвид Барнс, зная об этих деньгах, ничего не взял с нее за мрамор. Она пыталась отдать, но он ответил сердито:

– Ни к чему мне ваши деньги. Лучше приберегите. А мне на жизнь хватает.

– Но ваши дети… – начала она, но он рявкнул:

– Черт, а они-то тут при чем?

– Вы ничего не даете на детей? – воскликнула она.

– Да они мне ни к черту не нужны.

– Но ведь они ваши! – возразила она.

– Матери нарожали, пусть сами с ними и возятся! – И он громогласно расхохотался.

Несколько секунд Сьюзан смотрела на него, не веря своим ушам, изумленная тем, как страсть к красоте уживается с такой бесчувственностью.

– А где они сейчас? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответил он равнодушно. Но вдруг взгляд его потеплел. – Смотрите, Сьюзан! – прошептал он. – Посмотрите! – И провел пальцем вдоль скола на мраморной глыбе. – Это ведь наклон головы! Я только сейчас заметил.

Лицо его просветлело, озарилось нежностью – и, хоть секунду назад он был ей противен, теперь Сьюзан тоже наклонилась посмотреть.

– И прожилки здесь изгибаются, – прошептала она.