Перл Бак – Гордое сердце (страница 20)

– Вот! – сказал он. – Вы тоже видите?

Она кивнула. Они смотрели друг на друга с полным взаимопониманием, забыв обо всем остальном.

На следующий день спор начался заново. Теперь Сьюзан не могла сказать: «У меня нет денег» – деньги лежали в банке, и Барнс об этом знал. И не могла сказать: «Я не могу тратить деньги, они нужны семье». Сьюзан никогда толком не умела лгать, так что сказала напрямик:

– Я не могу уехать, потому что этого никто не поймет – ни муж, ни мать, ни друзья. Может быть, только отец, – добавила она.

– Ну и что? Ну и что?! – заорал он, размахивая у нее перед носом здоровенными загрубелыми ручищами. – Какая вам на хрен разница, кто там что поймет или не поймет?

Он трясся от ярости – но вдруг умолк, сел, нагнулся вперед, поставив локти на колени, и заговорил мягко:

– Сьюзан, неужели для вас ничего не значит, что вы можете стать одним из величайших скульпторов в своем поколении – а может, и во всех поколениях? Хотя нет, я не о том. Сьюзан, в вас есть это глубинное желание – глубже любви и брака, глубже материнства. Желание творить так, как можете только вы, воплощать то, что видите и чувствуете. Этого никто не сможет сделать кроме вас… Или нет, погодите, я снова не о том. Дело в том, что никогда вы не сможете быть счастливы, даже как женщина, пока не удовлетворите это желание. Нет, погодите! Сейчас говорю я. И больше вас упрашивать не стану. Смотрите: я забронирую для вас билет на третье сентября. Не на том пароходе, на котором поплыву сам, – знаю я этих сплетников! Сам уеду на следующей неделе. Но перед тем, как уеду, вы мне скажете, да или нет. А сейчас не говорите ни слова!

Он поднялся и выкатился из комнаты, а она надела шляпку и пошла домой. На пороге своего дома сидела Люсиль с младенцем на коленях – уже третьим. Помедлив секунду, Сьюзан поднялась к ней. Младенец оказался мальчиком.

– Хорошо, что на этот раз мальчишка, – сказала Люсиль; в голосе ее вместе с гордостью слышалось недовольство. – Как по мне, женщинам слишком тяжело живется, чтобы еще производить на свет новых.

Сьюзан присела рядом, заулыбалась серьезному розовому личику. Подхватила младенца на руки и встала, прижав его к себе. Что такое заключено в младенческом тельце, которое прижимаешь к груди? Она замерла на несколько секунд, смущенная сильным и непонятным чувством. Затем отдала ребенка Люсиль, поцеловала ее в щеку и пошла прочь, не заметив, что Люсиль удивленно смотрит ей вслед.

В конце улицы ждал ее дом. Она знала: когда войдет на кухню, Джон радостно засмеется, а Джейн скажет: «Сегодня он был паинькой! Мэм, может, мне остаться и накрыть стол к ужину? Все уже готово». Потом придет Марк, и они сядут за стол… Сьюзан бросилась вперед и бегом взбежала на крыльцо, спеша вернуться к тем, кого любит.

Целую неделю она не приходила в мастерскую. Барнс ей не писал, да и вообще как будто этого не заметил. Сьюзан твердила себе, что счастлива дома – очень счастлива! Накануне его отъезда зашла попрощаться: Барнс был дома, работал в одиночестве. Она вошла, как обычно, через открытую дверь на террасе. Барнс стоял на коленях перед своим «титаном», освещенным ярким полуденным солнцем, и быстро, уверенно работал молотком. И когда Сьюзан его увидела, домик ее счастья сотрясся до основания.

– Ну? – спросил Барнс, подняв взгляд. Он заметил Сьюзан, когда на мрамор упала ее тень.

– Я зашла только попрощаться, – ответила Сьюзан. Она точно знала, что ему скажет.

– Значит, не едете? – спросил Барнс очень мягко. Таким голосом говорят с умирающим – или над гробом.

Она молча покачала головой. Он встал с колен, отложил свои инструменты, подошел к столу и нацарапал на клочке бумаги адрес.

– Если передумаете, – сказал он, – напишите мне сюда. Ни о чем другом не пишите. Все прочее в вашей жизни меня не интересует. – И, подобрав инструменты, снова опустился на колени перед «титаном».

Она шла домой под ярким солнцем, не понимая, день сейчас или ночь. Клочок бумаги сжимала в руке. Дойдя до дома, поднялась на чердак и спрятала его под фигуркой младенца, которую так и не закончила. Потом оглядела тихое пустое помещение. Еще более пустое, чем обычно, – и теперь ему суждено остаться пустым… Тут внизу, в прихожей, послышались шаги, а затем голос Марка:

– Сьюзан! Я сегодня рано!

Она сбежала вниз и бросилась ему на грудь.

– Марк! Марк! Марк! – повторяла снова и снова и льнула к нему.

– Да что ты, Сьюзан, милая? Что такое? – спрашивал он с испугом.

– О Марк! – воскликнула она. Рассмеялась и, отстранившись, вытерла глаза. – Не ждала тебя так рано. Кажется, никогда еще я не была так рада тебе!

– Что-то стряслось? – спросил он, все еще встревоженный.

– Нет, нет! – ответила она. – Я люблю тебя! Люблю…

Сжав друг друга в объятиях, они принялись целоваться так, как не целовались уже много месяцев. И в ту же ночь, в темноте, Сьюзан решительно повернулась к нему и сказала:

– Марк, нам пора завести второго ребенка. Я хочу второго.

– Уверена? – переспросил он, с радостью, но и с тревогой. – Ты точно уверена?

– Абсолютно, – твердо ответила она.

Она спала без снов, а когда проснулась, комната купалась в солнечном свете. Едва ушел Марк, Сьюзан погрузилась в домашние дела с наслаждением, пока ничем не омраченным. Радовалась, словно наконец утолила давний голод. Весело взбежав наверх, принялась перетряхивать матрасы и взбивать подушки. Подметала, драила полы, вытирала пыль, мыла окна, забравшись на подоконник, и волосы ее развевал осенний ветерок. Работала с радостью, наслаждаясь тем, что под ее руками все приходит в порядок, становится свежим и чистым. И все же работала лишь одной своей частью – и все время об этом помнила. В полдень услышала, как внизу открывается дверь, и сбежала в прихожую: там Джейн ввела за руку Джона, с розовыми щечками и мирными карими глазами.

– Мо-ло-ко! – сказал он. – С хе-бом!

– Сейчас будем обедать! – пообещала ему Сьюзан.

– Может, мне его покормить? – предложила Джейн. В ее блеклых глазах читалась мольба.

Но Сьюзан покачала головой.

– Сегодня я хочу сама, – ответила она.

– Тогда приду после обеда, – сказала Джейн и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Оставшись с сыном одна, Сьюзан умыла его, усадила на детский стульчик и покормила. За едой Джон, как обычно, думал о том, чем сегодня занимался.

– Я стлоил дом! – сообщил он. – Ба-а-альшой!

– Правда, милый?

Она смотрела на него с восторгом, любила его до боли. Как же он хорош! Именно такой, как ей мечталось: с глазами Марка и с ее губами. Когда Джон поел, Сьюзан отнесла его наверх, раздела и уложила в постель. Джон смотрел на нее взглядом Марка, верным и ласковым, и она слабела от любви. Но даже сейчас – и даже пламенно желая еще детей – Сьюзан ни на секунду не переставала сознавать, что часть ее во всем этом не участвует. Просто отошла в сторону и ждет.

Но она отбросила это знание и снова, будто под теплое одеяло, нырнула в избранную ею жизнь.

В конце лета Сьюзан с легким беспокойством думала, что ей будет сильно не хватать Дэвида Барнса – и его самого, и того, что получала она в его огромной мастерской, бывшей бальной зале. В ту ночь, когда она сказала Марку, что хочет ребенка, часть ее была в отчаянии. Однако теперь дни текли вполне счастливо – и без Дэвида Барнса, и без иных забот, кроме как о доме, о Марке, о ребенке.

– Этим летом от работы было совсем не продохнуть, – говорил ей Марк. – Но теперь станет поспокойнее и у нас, как раньше, появится время на разговоры. Осенью и зимой мало кто покупает дома.

Он даже не знал, что летом и ей было чем заняться без него. Зато ему снова повысили жалованье – и теперь, радуясь и гордясь собой, он опять во всех подробностях пересказывал ей все события каждого рабочего дня. Они сидели вместе за ужином или при свете лампы; он говорил, она шила и слушала – и была довольна жизнью. Да, вполне довольна. Правда, порой сквозь сияние лампы и потрескивание дров в камине пробивался вой ветра за окном; тогда Сьюзан поднимала голову и прислушивалась. Но все было хорошо. Наверху сладко спал Джон. Все в порядке, им ничего не угрожает; день идет за днем, каждый похож на предыдущий – так и будет до скончания веков. Лишь иногда, услышав вой ветра в ночи, Сьюзан вспоминала: как ни довольна она своей нынешней жизнью – на свете есть нечто большее. Даже когда они с Марком вместе поднимались наверх, рука в руке, полные неподдельной любви, – перед мысленным взором Сьюзан простирались широкие пустые дороги, на которые она пока не осмелилась ступить.

И все же почти все время она и выглядела, и даже самой себе казалась такой же, как все прочие женщины. К Рождеству поняла, что снова ждет ребенка, и этому обрадовалась. Сказала об этом Марку, и он нежно сжал ее руку.

– Порой мне кажется, что это какой-то сон, – сказал он. – Ты рожаешь мне детей! Кажется, ты могла бы делать что угодно, быть кем угодно, стоит тебе только пожелать. Ты слишком хороша для меня!

– Не говори так, – резко ответила она. – Не могу выразить, как мне неприятно, когда ты так говоришь!

– Но что же делать, если я так и чувствую?

– Даже если чувствуешь, не говори! – попросила она.

– Почему?

– Не знаю.

Но она знала. Потому, что должна ощущать Марка ровней себе. Ей нужно быть с ним на равных. Потому что, если рядом нет Марка или Джона, ей тут же становится одиноко. Порой она спрашивала себя, чувствуют ли другие женщины то же самое: любимый должен быть рядом, чтобы в любой момент, протянув руку, коснуться его, встретиться взглядом, услышать голос – а иначе мир вокруг начинает рушиться? Но о таком ведь не спросишь.