Перл Бак – Гордое сердце (страница 14)

– Это из-за ребенка, – сказала она, отстраняясь.

– Ты никогда не должна делать того, чего не хочешь, – ответил он и отпустил ее.

Выходит, нет способа узнать, что изменилось между ними. Ничего другого не остается, как продолжать жить изо дня в день и выполнять то, что обещала.

Сьюзан закончила голову Майкла: над ней она работала медленно, с таким тщанием, как никогда раньше. Он приходил каждый день, уже привычно, и взбегал по лестнице на чердак, даже не окликая ее. Когда Сьюзан поднималась, закреплял на стене очередной лист бумаги и, бросив только «привет», брался за пастель. К глине он не прикасался, а рисовал каждый раз что-то новое. Первый его рисунок так и висел на стене у окна. Майкл работал над ним три дня, в напряженном молчании: лес на рисунке вышел темным, угрожающим – а на переднем плане мчалась к нему лошадь и всадник, он сам, с запрокинутой головой, развевающимися волосами, весь устремленный к лесу. Лошадь и всадник вышли совсем маленькими, но стремительное движение передано очень живо. Прочие рисунки он так не шлифовал. Набрасывал что-то неопределенное, явно не зная, чего именно хочет. И Сьюзан ни разу не спросила: «Что ты рисуешь?» Не приставала к нему – работала в молчании, не думая ни о чем, кроме его лица.

Потом Майкл уехал в школу, а Сьюзан еще несколько дней оканчивала голову по памяти. Раз или два его лицо ускользало; она вдруг понимала, что совсем его не помнит. Тогда подходила к окну, рассматривала его рисунки, размышляла над ними; не понимала, да и не пыталась понять, но лицо Майкла к ней возвращалось.

Когда голова была закончена, мать Майкла приехала на нее взглянуть, прежде чем отправлять на отливку. Долго смотрела из-под широкополой шляпы.

– Выглядит совсем как Майкл, – сказала она наконец, – вот только не могу понять, что он делает. Взгляд у него здесь какой-то непонятный. Что он делает, Сьюзан?

– Скачет верхом к темному лесу, – ответила Сьюзан.

– Как странно! – пробормотала мать Майкла.

Сьюзан не ответила и накрыла голову тканью.

Но, оставшись одна, снова убрала ткань. Долго стояла и смотрела, не столько раздумывая, сколько позволяя чувствам клубиться в себе, словно облака тумана, вздыматься, рассеиваться и вздыматься вновь. Наконец в тишине она ясно услышала голос Майкла, донесшийся из глиняных губ, – один лишь звук голоса, без слов, но этого было достаточно. Теперь она знала: работа окончена, вышло хорошо. И тут же вдруг испугалась: ведь способность слышать этот беззвучный голос отделяла ее от всего мира – от Марка. Она развернулась, сбежала вниз, села за стол и написала миссис Вандервельт, что не сможет сделать для нее фонтан. Так лучше – не покупать для ребенка ничего такого, чего не мог бы себе позволить Марк.

Написав и запечатав письмо, она задумалась. Да, от многих детских вещей теперь придется отказаться. Но куда важнее вещей для ребенка крепкая, ничем не омраченная любовь между родителями. Любовь – странная вещь, такая хрупкая и капризная. Когда-то Сьюзан мечтала о любви, могучей, как сама жизнь, неразрушимой, как время. Но теперь понимала: любовь нужно питать, укреплять, оберегать. Двое любящих никогда не смогут вести себя друг с другом вполне свободно и естественно. Им всегда приходится помнить о любви, стараться не задеть ее, не ранить, не подорвать. Слишком легко нанести ей вред, слишком много непостижимых путей ее разрушить… Теперь, когда Майкл уехал, на чердаке ей больше делать нечего.

Она и так слишком много времени потратила, доводя до совершенства его голову. Теперь, раз Сьюзан решила больше не зарабатывать, ей придется не покупать детские вещи, а самой заняться рукоделием. Осень уже перетекала в зиму, когда Сьюзан, накупив отрезов разной материи и мотков ярко-голубой шерсти, принялась шить и вязать. Мать принесла ей целый чемодан старых детских вещичек, пожелтевших, но чистых; а однажды молчаливая мать Марка привела ее в маленькую пустую комнатку на ферме, где родился ее сын, открыла ящик и сказала:

– Если тебе что-то из этого нужно…

Но Марк был единственным ребенком; Сьюзан заметила, с какой тоской смотрит его мать на эти скудные реликвии его младенчества, и ответила:

– Нет-нет, моя дорогая, не нужно! Пусть хранятся у вас.

– Я хочу тебе помочь, – сказала мать Марка.

– Если мне понадобится помощь, обязательно о вас вспомню, – мягко ответила Сьюзан.

Мать Марка, рослая и очень неразговорчивая, сама никуда не выезжала, так что Сьюзан не раз говорила Марку: «А нам не пора съездить к твоей маме?» Но Марк вырос вдали от своих стариков, и его раздражало их упрямое сопротивление переменам. «Они так тобой гордятся! Давай их навестим», – настаивала Сьюзан, и Марк отвечал нетерпеливо: «А что туда ездить? Всегда одно и то же. Ни я не знаю, что им сказать, ни они мне».

Сейчас, глядя на непокрытую голову матери Марка, Сьюзан вдруг подумала: «Какой чудесный вышел бы портрет в камне: крупный массивный череп, глубоко посаженные глаза, большой рот…» Но тут же отбросила эту мысль. Больше она не пойдет на чердак. В обозримом будущем. Возможно, и никогда.

– Может быть, тебе стоит почаще ездить к родителям? – как-то вечером спросила она у Марка.

– А что они вообще для меня сделали? – ответил он. – Я всего добился сам.

– Дали жизнь, – ответила она.

– Одна лишь жизнь – чего она стоит? – возразил он.

Одна лишь жизнь, думала Сьюзан, вспоминая мать Марка. Единственное, что она смогла дать сыну, – и сын считает, что этого недостаточно. И все же это самое драгоценное, что может дать женщина… Да, если женщина способна дать только это – ничего дороже нет.

Джон появился на свет в тесной больничной палате.

– Вы такой знаток в этом деле, как будто родили уже десятерых! – с добродушным смехом сказал врач.

Сьюзан знала, что это не так. Но, беспокойно бродя по палате в ожидании начала родов, она обещала себе не кричать и не плакать. В соседней палате роженица вопила: «Умираю! Ох, мамочки, сейчас умру!» Но Сьюзан хотела ребенка, зачала его, вырастила во чреве – а теперь он появится на свет. Дурацкие крики из соседней палаты она слушала, плотно сжав губы, и сама до последней секунды ни разу не вскрикнула.

– Как ты, сердце мое? – В дверях показалось бледное лицо Марка.

– Замечательно, – коротко ответила она. Руки у нее вспотели, на глазах от боли выступили слезы. Весь следующий час она не произнесла ни слова.

– Подумать только, миссис Киннинг, у вас совсем не было болей! – заметила медсестра.

«Вот дура!» – подумала Сьюзан.

Теперь она лежала на спине. Джон уже появился на свет, а Сьюзан все еще утопала в боли. Медсестра поднесла к ней и снова унесла сверток, из которого виднелась темноволосая головка. Никто не понял, как было больно. Боль пропитала ее целиком. И все же она радовалась, что ни разу не вскрикнула.

Марк, подойдя на цыпочках, чтобы ее поцеловать, прошептал:

– Доктор сказал, что никогда не видел таких легких родов.

Сьюзан улыбнулась; говорить не было сил. Боль постепенно стихала, откатывалась волнами, словно отлив, оставляя на берегу ее бессильное, выдубленное морем тело.

Две недели она отсыпалась – днем и ночью, просыпаясь лишь ненадолго; и наконец, истощенная болью и сном, проснулась по-настоящему, чтобы ехать домой. Уезжая в больницу, она заперла дверь на чердак, – и теперь, вернувшись, ее не открыла.

Комната Джона стала сердцем этого дома, пусть пока в ней и не было ничего, кроме стола, стула и колыбели.

Но прошло время, и Сьюзан привыкла к этой пустой комнате; а потом и забыла о ней, открывая для себя Джона, свое дитя. Никогда прежде она не жила с таким крохой – и теперь узнала, что с самого начала он отдельная личность. Непостижимо, как вместе с новым телом рождается и новое существо?! Сьюзан не замечала в нем ни малейшего сходства ни с собой, ни с Марком, да и вообще ни с кем. Как будто он вышел из какого-то незапамятного прошлого, произошел прямиком от далеких предков – маленький, плотный, с короткопалыми ручонками, с круглой головой и яркими карими глазами, с ротиком, который всегда как будто сдержанно улыбался, так что Сьюзан смеялась над мудрым выражением этого младенческого лица. Однажды, сидя с Джоном на коленях, она припомнила глиняного младенца на чердаке и ощутила потребность на него взглянуть. Ничего больше делать не станет, только посмотрит и тут же уйдет. Вошла и долго смотрела на скульптуру: высохшая глина уже потрескалась, и крошечные трещинки на лице младенца придали ему странный, преждевременно старческий вид. Но в приподнятой голове читался все тот же вопрос: «Зачем я родился?» Сьюзан быстро накрыла скульптуру и сошла вниз.

А Джон тем временем рос – и становился похож скорее на Марка, чем на нее. Весь день она с ним нянчилась, за ним ухаживала, но никогда он не рвался к ней на руки так, как скоро начал рваться к Марку. А тот обожал сына. Теперь, придя домой, он не отправлялся первым делом, как раньше, на поиски Сьюзан. Он шел прямиком в детскую, и скоро по взрывам смеха оттуда Сьюзан узнавала, что Марк дома. Между отцом и сыном сложилась особая близость, особое тепло; часто, слыша их смех, Сьюзан не заходила в детскую, а продолжала работать на кухне. Порой в такие минуты она останавливалась, выглядывала в окно – и стены кухни таяли и казалось, она идет одна все глубже и глубже в чащу. После рождения Джона одиночество не уменьшилось, даже усилилось. Как будто она закончила какое-то дело и не понимала, что теперь начать. Дни проходили в рутинной работе: руки бездумно трудились, сознание застыло в ожидании.