Перл Бак – Дом разделенный (страница 63)

Юань читал это письмо в задумчивости, вспоминая, каким видел Шэна в последний раз: одетый с иголочки, он шел по солнечной улице большого заграничного города и помахивал блестящей тростью. В самом деле, он тратил немало денег на то, чтобы холить свою красоту. Несомненно, теперь он должен вернуться домой, и, конечно, только так и можно вынудить его вернуться. Тут Юань вспомнил женщину, что так заискивала перед Шэном и ластилась к нему, и подумал: «Да, ему лучше вернуться. Лучше наконец уехать от нее».

Мэй Лин всегда старалась ответить на все вопросы Юаня. По мере того, как морозы крепчали, она напоминала ему одеваться потеплей и хорошо есть, не перетруждаться и подольше спать. Вновь и вновь она просила его беречься от сквозняков в старом кабинете. И лишь одну строку в его письмах она неизменно оставляла без внимания. Каждое письмо он заканчивал такими словами: «Чувства мои неизменны: я люблю тебя и жду». Их она не удостаивала ответом.

Тем не менее письма Мэй Лин казались Юаню безупречными. Он знал наверняка, как знал, что новый день непременно наступит: четыре раза в месяц, вернувшись вечером домой, он различит на письменном столе длинный белый прямоугольник конверта, подписанный ее понятным мелковатым почерком. Эти четыре дня стали для него праздничными, и он даже купил себе календарик, в котором заранее пометил все дни, когда будут приходить письма от Мэй Лин. Он пометил их красным, и их оказалось ровно двенадцать до Нового года, когда у него начнутся каникулы и можно будет поехать домой и увидеть ее вживую. Дальше он помечать дни не стал, потому что затаил в сердце одну робкую надежду.

Так Юань жил от одного седьмого дня недели до следующего седьмого дня, нигде не бывая кроме работы и не нуждаясь в друзьях, поскольку душа его была сыта.

Впрочем, иногда к нему приходил Мэн. Он заставлял Юаня выбираться из дома, и они шли вместе в какой-нибудь чайный дом, где Юань весь вечер слушал гневные речи двоюродного брата и его приятелей. Ибо Мэн давно перестал радоваться происходящему. Юань слушал и слышал, что тот по-прежнему зол и по-прежнему сетует на времена, даром что новые. В один такой вечер Юань отправился ужинать с Мэном и еще четырьмя молодыми офицерами в недавно открывшийся на новой улице чайный дом. Офицеры только и делали, что ворчали, все им было не так: то свет над столом слишком ярок, то слишком темен, еды не дождешься, а нужного белого вина и вовсе нет в меню… Стремясь угодить Мэну и молодым господам с блестящими мечами на поясах, прислужник сбился с ног, вспотел и то и дело отирал мокрую лысину. Даже когда на сцену вышли певицы и принялись петь и плясать на новый заграничный лад, высоко закидывая ноги, молодые люди не успокоились, а стали громко обсуждать, что у одной девицы глаза маленькие, как у свиньи, у другой нос толстый, как лук-порей, а третья слишком жирна и стара. Певицы, плача и бранясь, убежали. Юань невольно пожалел их, хотя они тоже не показались ему красивыми, и сказал так:

– Ладно вам, они просто пытаются заработать себе на рис.

Тогда один из молодых офицеров ответил:

– Лучше б с голоду передохли!

С громким и злобным смехом офицеры наконец встали и, звеня мечами, покинули чайный дом.

В тот вечер Мэн пошел провожать Юаня до дома, и, пока они шли вместе по улицам, разоткровенничался:

– Правду сказать, мы все недовольны, потому что начальство обращается с нами несправедливо. Главный принцип революции заключается в том, что мы все должны быть равны и иметь равные возможности. Но даже сегодня начальство нас притесняет. Взять хоть моего генерала – ты его знаешь, Юань! Ты его видел! Он знай целыми днями сидит у себя, как самый обыкновенный воевода из прошлого, получает огромное жалованье – ему ведь подчиняются все войска региона, – а нам, молодым, расти не дает. Я быстро дослужился до офицера и готов был делать что угодно ради правого дела, рассчитывая на новое повышение. Но, сколько бы я ни служил и что бы ни делал, он меня не повышает. Никто из нас не может получить более высокого звания. А знаешь почему? Потому что генерал нас боится. Он боится, что однажды мы его превзойдем. Мы моложе и талантливей, поэтому он не дает нам продвинуться. Какой же это революционный дух?

Мэн остановился под фонарем и стал в сердцах засыпать Юаня вопросами. Тот увидел, что лицо у Мэна пылает от гнева, совсем как в юности. Прохожие стали с любопытством коситься на них, и Мэн, понизив голос, угрюмо зашептал:

– Юань, это не настоящая революция. Нужно устроить еще одну. Это не настоящие предводители, они такие же корыстные и подлые, как военачальники прошлого. Юань, мы, молодые, должны начать заново… Простой народ угнетен, как и прежде… Ради них мы должны нанести новый удар… Свергнуть нынешних начальников… Они совершенно забыли, что простой народ…

Тут Мэн замолчал и уставился вперед, где у ворот одного знаменитого чайного дома затевалась драка. Из окон дома лился красный свет – алый, как кровь, – и в этом свете Юаню и Мэну предстало отвратительное зрелище. Матрос с чужеземного военного корабля – видимо, из тех судов, что Юань видел на большой реке, несшей свои воды мимо этого города, – побивал своими кулачищами несчастного рикшу, который привез его к этому чайному дому на своей повозке. Матрос злобно орал и еле держался на ногах, так он был пьян. Мэн, увидев, что белокожий бьет рикшу, опрометью кинулся к ним, и Юань побежал следом. Вблизи они услышали, как матрос поливает рикшу грязной бранью за то, что несчастный осмелился попросить у него больше монет, чем тот собирался дать, и рикша корчился под его ударами, прикрывая голову руками, потому что белокожий был огромным верзилой, и его пьяные удары нещадно сыпались на щуплое тело возчика.

Подбежав к ним, Мэн заорал на чужеземца-матроса:

– Как ты смеешь… Как смеешь?!.

Он накинулся на матроса и заломил ему руки за спину, но тот не растерялся и дал отпор, потому что ему было плевать, кто Мэн такой. Для него все местные были одинаковы, все заслуживали только презрения, и он принялся осыпать Мэна такой же непотребной руганью. Двое сцепились бы намертво, если бы не Юань и рикша. Те встали между ними, отражая удары, и Юань принялся увещевать двоюродного брата:

– Он же пьян в стельку… Посмотри на него… Обычный матрос, простой парень… Ты не в себе…

Продолжая успокаивать Мэна, он поспешно втолкнул матроса обратно в ворота чайного дома, где тот мигом забыл о драке и, махнув рукой, пошел прочь.

Тогда Юань сунул руку в карман, достал несколько медяков и дал их рикше. Рикша – щуплый старичок, никогда в жизни не евший досыта, – обрадовался, что все так закончилось, весело хохотнул и обратился к Юаню:

– Вы правильно понимаете ученье, господин! Верно сказано, что нельзя злиться на детей, женщин и пьяных!

Мэн стоял, тяжело дыша и сгорая от ярости, поскольку не успел излить на матроса свой гнев, и он еще бушевал в нем. Теперь же, увидев, как легко рикша забыл свои обиды за пару медяков, да еще смеется и припоминает древние мудрости, Мэн не выдержал. Каким-то чудом его чистый праведный гнев переметнулся с чужеземца на соотечественника, и Мэн, не вымолвив ни слова, сначала свирепо воззрился на рикшу, а потом наотмашь ударил его кулаком в зубы. Юань увидел это и закричал:

– Мэн, что ты творишь?!

Тогда он опять сунул руку в карман и протянул рикше еще несколько медяков.

Но тот не взял денег. Он потрясенно смотрел на Мэна. Удар стал для него такой неожиданностью, что он, разинув рот, замер на месте, и тонкая струйка крови потекла у него изо рта. Вдруг он нагнулся, подобрал с земли оглобли и сказал Юаню просто:

– Так сильно меня не бил ни один чужеземец!

И с этими словами ушел.

Мэн, не медля ни минуты, тоже зашагал прочь, и Юань побежал за ним следом. Когда он нагнал его и хотел спросить, зачем он ударил рикшу, то сперва взглянул на его лицо и потрясенно осекся, ибо в ярком свете уличных фонарей увидел, что по щекам Мэна бегут слезы. Сквозь эти слезы Мэн молча смотрел перед собой. Наконец он в ярости пробормотал:

– Что толку сражаться ради таких вот людей, не готовых даже ненавидеть своих угнетателей… Дай такому пару монет – и он все забудет!

Сказав так, он в тот же миг покинул Юаня и свернул в безлюдный темный переулок.

Юань несколько мгновений медлил, подумывая пойти за Мэном и проследить, чтобы тот не натворил сгоряча еще каких-нибудь глупостей. Однако то был вечер седьмого дня недели, Юань вспомнил про белый конверт на столе и поспешил домой, вновь предоставив Мэна самому себе.

И вот впереди замаячил конец года, и до встречи Юаня с Мэй Лин оставались уже считаные дни. В эти дни все, что он делал, было для него лишь способом скоротать время до каникул. Он по-прежнему трудился изо всех сил, но теперь даже любимые ученики в его глазах стали безжизненными и вялыми, и ему почти не было дела до того, чем они заняты и хорошо ли учатся. Вечером он рано ложился в постель, чтобы ночь прошла побыстрее, и рано вставал, чтобы начать и закончить день, но, несмотря на все его усилия, время тянулось медленно, словно кто-то остановил часы.

Как-то раз он отправился к Мэну, решив поехать домой вместе с ним, потому что на этот Новый год брата тоже наконец-то отпустили к родным. Хоть Мэн и мнил себя гордым революционером, которому нет дела до дома и родни, все же он в последнее время был беспокоен, мечтал о переменах, которые оказались ему не под силу, и оттого хотел повидать дом, поскольку ничем иным заняться все равно не мог. С того вечера, когда он ударил рикшу, они с Юанем не разговаривали. Казалось, он и вовсе забыл о том случае, ибо теперь у него нашелся иной повод для ярости: простой народ так обнаглел, что не желал праздновать Новый год в даты, назначенные новым правительством. Люди привыкли к лунному календарю, а новые молодые правители вздумали перенять у чужеземцев солнечный. На улицах стали вешать плакаты с приказанием веселиться и пировать в назначенные даты. Неграмотный народ собирался вокруг этих плакатов, слушал приказы, которые зачитывал вслух какой-нибудь ученый человек, и роптал: «Да разве можно закончить год в это время? Если мы отправим Кухонного бога наверх на целый месяц раньше срока, что подумают на небесах? Небеса ведь не знают заграничного солнца!» Так народ упрямился, и женщины не стряпали угощения, а мужчины не покупали листки красной бумаги с пожеланиями счастья, чтобы наклеивать их на двери своих домов.