Перл Бак – Дом разделенный (страница 62)

У Юаня был и другой способ согреть кровь в те промозглые дни надвигающейся зимы: он выходил работать на поле и сажал привезенные из-за границы семена. В университете он преподавал сразу несколько предметов, ибо учителей не хватало на всех желающих учиться. По всему городу открывались новые заведения, в которых студентов обучали неслыханным заграничным новшествам, и молодежь хлынула учиться. Однако учителей было недостаточно, они не успевали научить молодых всему, что те желали знать. Поскольку Юань побывал за границей, ему оказали честь и в виде исключения позволили преподавать все, что он знал, в том числе как сеять и выращивать пшеницу на новый лад. Ему выделили поле у городской стены, рядом с маленькой деревушкой, и туда он выводил студентов, строя их, как маленькую армию, в шеренги по четыре человека, с мотыгами вместо ружей за плечами. Прохожие глазели им вслед, и многие, побросав дела, изумленно восклицали: «Это еще что за новости?!» Однажды Юань услышал, как один рикша – честный, небольшого ума работяга, – с удивлением прокричал:

– Каких только новшеств не увидишь в этом городе! Я теперь каждый день встречаю новое, но такого дива еще не видал – чтоб армия шла на войну с мотыгами!

Тогда Юань широко улыбнулся и ответил:

– Это новейшая армия! Армия революции!

Ему понравилась эта мысль, и он с удовольствием крутил ее в голове, пока мотыжил землю под зимним солнцем. А ведь и правда: это единственная армия, которую он готов возглавить, армия молодых людей, идущих на посевную. Теперь, шагая по улицам впереди своего войска, он, сам того не замечая, печатал шаг, как его научил в детстве отец, и поступь его звенела так громко и четко, что студенты невольно принимались идти с ним в ногу. Вскоре ритм их марша уже задавал ритм его сердцу, и, когда они проходили сквозь старые и мрачные городские ворота, где эхо дружных шагов отдавалось в замшелых кирпичах, из этого ритма в голове Юаня начали рождаться короткие, отрывистые слова. Уже очень давно с ним такого не случалось. Он решил, что его душевное смятение позади: труд вновь сделал безмятежной его душу, очистил ее до прозрачности и сгустил в стихотворные строки. Затаив дух, он поджидал эти слова и ловил их со знакомым восторгом, который испытал однажды в глинобитном доме деда. Так появились на свет три живые строчки, но четвертая все не шла. Юань заторопился и попробовал выдавить ее силой, потому что дорога подходила к концу и впереди уже маячила земля, но строчка отказалась выходить вовсе.

Тогда он выбросил ее из головы, потому что сзади послышались жалобы и ропот недовольных студентов: они задыхались, кричали, что он шагает слишком быстро, а они так не могут, потому что не привыкли к такой ходьбе и мотыги уж больно тяжелы.

Поэтому Юаню пришлось забыть про стихотворение, и он жизнерадостно воскликнул, чтобы подбодрить их:

– Мы уже пришли, вот наша земля! Отдохните немного, и начнем мотыжить.

Молодые люди улеглись на насыпь у края поля, и действительно по их бледным лицам струился пот, а сами они тяжело дышали. Только двое или трое деревенских парней сидели как ни в чем не бывало.

Пока студенты отдыхали, Юань открыл мешочек с заморскими зернами, попросил ребят протянуть ему ладони и насыпал каждому горсть спелой золотистой пшеницы. Эти зерна теперь казались ему драгоценными. Он вспомнил, как выращивал их за тысячи миль отсюда на чужой земле, и вспомнил старого учителя с белыми волосами. Не мог он не вспомнить и белокожей девушки, что прижалась губами к его губам. Продолжая раздавать зерна, он ясно представил тот миг. Лучше бы она этого не делала! А все же благодаря тому поцелую Юань жил затворником, покуда не встретил Мэй Лин. Теперь он быстро взял в руки мотыгу, замахнулся и вонзил ее в землю.

– Видите? – крикнул он наблюдающим за ним ученикам. – Вот так нужно работать мотыгой! Если делать иначе, рискуете быстро выбиться из сил…

И мотыга заходила в воздухе вверх-вниз, как учил его старый крестьянин, и ее острие засверкало на солнце. Один за другим студенты поднимались и пытались повторять за Юанем. Последними встали деревенские парни, хотя они отлично умели орудовать мотыгой. Они работали медленно и неохотно. Увидев это, Юань прикрикнул на них:

– Вы почему не работаете?

Поначалу парни молчали, а потом один угрюмо пробормотал:

– Я сюда пришел не затем, чтоб землю мотыжить – это я и так умею. Я хочу научиться другому заработку!

Услышав эти слова, Юань рассердился и запальчиво ответил:

– Что ж, если ты научишься делать это лучше, может, тебе и не придется покидать дом в поисках другого заработка! Лучшие семена, лучшие способы возделывания почвы и лучшие урожаи помогут и крестьянам жить лучше!

К тому времени вокруг Юаня и его учеников столпились несколько крестьян из соседней деревни. Они в большом удивлении наблюдали за этими парнями, пришедшими сюда с мотыгами и семенами. Поначалу они испуганно помалкивали, но вскоре начали смеяться, видя, как неумело студенты загоняют свои мотыги в землю. Когда Юань произнес эти слова, они совсем осмелели, и один из них прокричал:

– Ты ошибаешься, учитель! Сколько ни работай и какие семена ни сей, урожай все равно зависит от прихоти небес!

Юаню не понравилось, что ему перечат в присутствии учеников, и он решил не отвечать невеже-крестьянину. Пропустив его глупую речь мимо ушей, он показал студентам, как заделывать зерна в почву и как ставить таблички в конце каждого ряда с названием сорта пшеницы и указанием, кто и когда ее посеял.

За всем этим крестьяне наблюдали, разинув рты и насмехаясь над лишней возней. Громко гогоча, они кричали: «А ты все зернышки пересчитал, брат?» Или: «Надо каждому зернышку дать свое имя, брат, и подписать цвет шкурки!» Или: «Мамочка! Если мы с каждым зернышком будем так носиться, то и за десять лет все не посеем!»

Однако молодые ученики Юаня лишь надменно поглядывали на этих неразумных шутов, а больше всего ярились деревенские парни:

– Это заграничные зерна, а не те отбросы, которыми вы засеиваете свои поля!

Издевки крестьян заставили их работать охотнее и лучше, чем наставления учителя. Через некоторое время насмешники приуныли и умолкли. Один за другим они стали разворачиваться и уходить.

Юань был очень рад. Приятно было вновь взяться за дело и набрать в горсть земли. Она была жирная и плодородная, и рядом с заграничным зерном казалась совершенно черной.

Наконец работа подошла к концу. Юань чувствовал свежесть и приятную усталость во всем теле, да и у студентов, даже самых бледных, был здоровый вид. Все они согрелись несмотря на пронизывающий западный ветер.

– Лучший способ согреться, – с улыбкой произнес Юань. – Работа греет лучше любого огня!

Юноши посмеялись, чтобы сделать приятно Юаню – учитель им нравился. Однако деревенские парни по-прежнему хмурились, хотя щеки их и порозовели.

Вечером Юань написал про все это Мэй Лин, ибо потребность рассказывать ей о своем дне стала для него такой же естественной, как потребность в воде и пище. Закончив письмо, он подошел к окну и окинул взглядом город. Тут и там темнели скопления ветхих домов с черепичными крышами, черными в лунном свете. Но из этих скоплений всюду взмывали к небу высокие дома с красными крышами, угловатые, чужеземные, сиявшие сотнями окон. Весь город пронзали насквозь, затмевая луну, широкие улицы, переливающиеся ярким светом.

Когда Юань смотрел на этот меняющийся у него на глазах город, смотрел и в то же время почти не видел его – ибо ярче всего остального перед глазами сияло лицо Мэй Лин, юное и чистое, а город служил ему лишь фоном, – в голове вдруг возникла долгожданная четвертая строчка, отточенная и доведенная до совершенства, словно уже напечатанная на странице книги. Юань кинулся к столу, разорвал заклеенный конверт и добавил к письму несколько строк:

«Сегодня мне пришло в голову это четверостишие: первые три строчки родились, когда я работал на земле, а последняя – уже в городе, когда я вернулся домой и подумал о тебе. Днем она отказывалась выходить, а теперь зазвучала в голове сама собой, столь ясно и отчетливо, словно это ты со мной заговорила».

Так проходила жизнь Юаня в новой столице: днями он работал, а вечерами писал Мэй Лин. Она писала гораздо реже. Ее письма были не сухими, но сдержанными и немногословными, отчего каждое слово приобретало глубокий смысл. Однажды Мэй Лин сообщила, что Ай Лан наконец вернулась домой – молодожены несколько раз продлевали свой медовый месяц и приехали только недавно. «Ай Лан стала еще краше, чем была, но утратила часть тепла, которое излучала. Быть может, после рождения ребенка она станет прежней. Он должен появиться на свет меньше чем через месяц. Она часто приезжает домой, объясняя это тем, что ей лучше спится в своей старой кровати». В другой раз Мэй Лин написала: «Сегодня я провела первую в своей жизни операцию: отрезала ногу женщине, которой с детства нещадно бинтовали стопы, и одну из них поразила гангрена. Страшно не было». Еще она признавалась: «Очень люблю ходить в приют и играть с сиротами, ведь я одна из них. Они – мои сестры». Нередко она рассказывала Юаню смешные случаи из жизни девочек или их забавные высказывания.

Как-то раз он получил от нее такое известие: «Твой дядя и его старший сын отправили Шэну письмо с приказанием вернуться домой. Он тратит слишком много серебра, говорят они, им больше не под силу собирать деньги с арендаторов, а те старые земли были главным источником их доходов. Жена старшего сына не желает посылать Шэну серебро. Следовательно, Шэн должен вернуться домой, потому что содержать его они не могут».