***
Понимаешь ли ты, куда уходит твоя тень? Где в темноте обитает чёрная бестелесная сущность? Уверен ли ты, что она за тебя в бездне ночи?
7 Августа 1955 года, окрестности Дрездена
Стал вновь видеть, как моя тень куда-то уходит. Что за чертовщина?! Старое ружье обычно держу в чехле, но даже если оно со мной я не чувствую уверенности, не чувствую, что доживу хотя бы до полуночи. Прошло десять лет с окончания войны, но ничего, чёрт возьми, не изменилось! Ничего! Я как сопливый ребёнок забился в угол и жду, когда меня накажут отцовским ремнём. Не помню, плакал ли я когда-нибудь, наверное, нет. Нас воспитали не так, учили самопожертвованию, стойкости и мы росли солдатами, военными матрёшками третьего Рейха. Готовые ко всему, готовые на всё, но только не показывать слабости посторонним. Ради национального блага – ради Германии! Танки намотали на себя не один километр на запад и восток, а самолёты сбросили тысячи тонн бомб.
Я не один, скоро его бездомная душа растечётся чернильной тенью по скрипучему полу из старых досок. Безумец попытается подойти ближе, чтобы убить меня моими же собственными руками. Шипя как перекись водорода, он забился в тёмный угол. Это не моя суть, знаю абсолютно точно. Трусливая, мерзкая тварь убивает и сводит меня с ума каждую ночь. Спасение одно избегать зданий, если в них нет окон, хорошего освещения, в подвалы и чердаки путь так же заказан, если нет желания поскорее сдохнуть.
Тень дышит и подпитывается мраком, но теперь тварь слабеет. Меньше пищи — меньше сил. Всё до безобразия просто и логично. Надеюсь, ружье мне не понадобиться. Оливер, взял осколок разбитого стекла и резал им себя как скульптор убиравший лишнее, тогда я впервые увидел чёрную змеевидную гадюку. Мне никто не верил:
— Август ты сошёл с ума! — твердили они. — Ах, если б они могли посмеяться надо мной сейчас! — во мне буквально кипели эмоции!
— Где вы? Грязные пивные свиньи! — злорадствовал я. — Где я спрашиваю?! Карл, ты ведь молился под конец?! Пытался даже изгонять каких-то бесов, а сам трясся от страха, как толстый боров, перед тем как пойти на баварские сосиски!
Нет, мне не забыть, как кричал наш Оливер, режа снова и снова себя стеклом. Мы еле схватили его тогда, кое-как сбили с ног, на кинувшись вчетвером на беднягу, смогли связать. Правда, в госпитале как я слышал, он выколол глаза Гансу, тому самому которой сутками ранее повалил сумасшедшего с ног. По иронии судьбы сержант попал в лазарет по вине спятившего рядового. Унтер-офицер распорол брюхо о стекло Оливера, когда тот падал на него.
Кровь и брызги от пуль видеть не впервой, но вместе с кусками мяса, крови и стонов вырывающимися из шинели вышло наружу и оно. Расстрел не избавил нас от зла, что он хранил внутри, а наоборот, тень выпорхнула чёрными нечистотами наружу. Затаилась, чтобы вновь вползти ночью в новую жертву, но их самоуверенность сыграла с ними злую шутку. Они вспомнили мои слова слишком поздно, да и сам я чудом, тогда остался жив. Чудо спасло меня от такой участи, какая постигла остальных.
Я гораздо наблюдательней тех мешков дерьма. Я последний, самый стойкий, самый сильный, просто обязан выжить! Пройти адскую мясорубку! Десять лет длится наша неравная дуэль и силы на исходе у обоих. Верю, что силы покидают врага…
— Прикончу тебя, ты слышишь меня свинья? — комната пуста, послание обращено безликой бездне, но у этой тьмы были детские глаза и уши.
Рука держала цевье яростно, подобно часовому сидел посреди комнаты, из которой выкинул днём ранее всю мебель. Ведь там оно черпало силу — тем больше мало освещённых объектов, тем больше тень и сила мерзкого русского демона.
— Выкину всё к чертям, и посмотрим, где ты укроешься! — орал я словно безумец.
Паранойя переходила в откровенный бред, конечно ведь последний раз нормально спал в окружённом Сталинграде. Как не странно, но русский плен, голод и мор вспоминается меньшим злом сейчас.
С тех пор многое изменилось, Германия, которая взрастила поколение воинов, отреклась от прошлого. Теперь мы для неё сборище убийц, военных преступников и палачей, страна навсегда отреклась от своего прошлого. Целый континент лежал в руинах. Европа не скоро смоет со своих площадей и улиц следы фашистских сапог. Страна, разорванная победителями на две части, стала государством, в котором чувство национального достоинства было утеряно нами на целое десятилетие. Стыд заполнил гордые сердца. Я как солдат Фюрера не простил унижение и позор сорок пятого. Я ещё жив! Я доказательство существования той прекрасной в прошлом страны!
— Я всё помню тень! Я ничего не забыл и отомщу тебе сполна! Слышишь, красная чума?! — четыре стены не отвечали мне, седому арийцу, даже эхом. — Мы новая раса! Мы должны были победить и вести человечество в лучшее время! — кричал я истошно будто бы чужим голосом, ещё немного усилий и голосовые связки пронзит боль, а горло станет похоже на порванный динамик пропагандистского радио.
Тишина.
— Думаешь, мы не заслужили этого? Да кто ты такой «тень», чтобы знать, кто чего достоин?! — глаза мои закрылись, губы стиснулись от напряжения, чтобы не поддаться чувствам укусил нижнею губу до крови. —Знаешь ли ты, что такое боевое братство и единство, свинья?! — молчание и ничего больше, вот и весь ответ на мой вопрос.
Детский голосок начал еле-еле слышно напевать на русском. Сначала понять, о чём речь было очень сложно, но мотив знаком до боли каждому немцу. И после первого пропущенного куплета я стал слышать:
Нет ни одежды, ни трости,
Августин лежит в грязи.
Ох, милый Августин,
Всё пропало.
Куплет звучал снова и снова, злая ирония имени налегла на немецкую народную музыку. Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! Слышалось отчётливо и с отчаянием, которое душило меня изнутри. Ружье лежало на полу, ладонями закрыл уши, но всё же слышал жгучий голос. Некогда пивная песенка пропахла злым весельем, где упор был сделан на последнюю строчку:
И даже богатая Вена,
Пропала, как и Августин.
Поплачь со мной,
Всё пропало!
— Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! — повторял мальчик по-русски.
Раньше язык «Moskowiter» использовал только для подачи команд: быстрее, сдавайтесь, кушать давай! Теперь солдат вермахта Август Хофманн, то есть я, сам напоминал звено чей-то кормушки. Вся бригада, чинившая расправы над местными жителями мертва. Один за другим они кричали в страшных муках, пытая себя собственными руками и убивая других сослуживцев у меня на глазах.
Слышал вопли пленных, но мне было плевать. Сам лично убивал и палил по русской заразе не думая. Расплата приходит? Оливер как по мне, куда большая свинья. Сам видел, как он отвёл в ангар молоденькую польскую девушку, чтобы изнасиловать, после чего хватило бы перерезано горла, но ведь нет! Он захотел живьём содрать с бедняжки скальп. Всё пропало братья, похоже, мне не отомстить за вас. Проклятый голос звучал в комнате, разносился опухолью в голове. Этот проклятый детский бас, обычного двенадцать летнего мальчишки:
Каждый день был праздник,
А теперь? Чума, чума!
Только большой праздник мёртвых,
Это конец.
Это конец? Из последних сил укусил губу, да так, что сам взревел. На холодный пол капала чистая кровь, та кровь, что сам проливал ручьями. Кровь сочилась сквозь зубы, но я продолжал кусать, зубы смыкались почти полностью. Алая струя растекалась по щетине на подбородке, слёзы наворачивались на глаза. Снаружи гренадер, а внутри старик: седой, болезненный, с мешками под глазами. Куда подевалось величие нации?! Куда пропал боевой дух, той шестерёнки немецкой машины, колёса, которой намотали и размазали по дороге множество союзных армий?!
Августин, Августин,
Ложись в могилу!
Ох, милый Августин,
Всё пропало!
Моё лицо напоминало звериный оскал, хищника, разорвавшего горло жертве. Глаза светились бешенством, излучали фанатичную искру старого немецкого вояки. Мальчик пел, не останавливаясь:
— Всё пропало! Всё пропало! Всё пропало! — звонким весёлым голосом.
— В ГДР разговаривать на языке победителей норма, чёрт дери красных! — злость внутри меня зашкаливала и требовала выхода в виде праведной ярости.
Выучил русский за четыре года, худо-бедно, но стал понимать, о чём говорит медицинский персонал больницы. Тварь, та, что во мне пробуждалась по ночам, бесконечно бормоча набор фраз, тогда я и понял с кем, имею дело. На кону стояла моя жизнь, жизнь простого немецкого солдата — героя Сталинграда.
Самый главный урок получил, случайно осветив «тень». Я увидел, как та уползла от света. Искусственное освещение тварь игнорировала, точнее, боялась куда меньше природного «огня». Узнай мы сразу тайну «Ивана», как мы прозвали своего противника, то сослуживцы, возможно, смогли бы избежать мучительной участи.
Мысли спасали от бездны, в которой я находился сейчас. В любой момент отчаяние, сопряженное с безумием, могло приставить к моему подбородку ружьё. Моя находка позволила мне с помощью настольной лампы мучить недруга, причинять боль я умел мастерски и не важно, кто передо мной. Для боли и смерти нет никакой разницы. Хотел сжечь керосиновым светом русскую свинью, но как не пытался до конца сжечь не смог. «Ваня» пропадал на неделю, в лучшем случае на полторы, а затем воскресал, как ни в чём не бывало.
