— Полночь близиться, как быстро летит время, — сказал я, вслух глядя на трофейные часы. — Тебе осталось ровно час до забвения.
— Я знаю тебя как никто другой, — еле слышно прозвучало из угла. — Ты ведь устал сражаться, прекрасно понимаешь фриц, что выжить тебя не удастся.
— Заткнись свинья! — перебил его я.
— Ты ведь понимаешь, что от меня не избавиться, сколько ещё мы будем тянуть? Какую из смертей твоих товарищей мне показать сегодня, чтобы тебе лучше спалось? — спросил негромко ненавистный голос. — Ах, да! Ты ведь не спал нормально почти десять лет? Или спал? — не унимался мальчик.
— Умри! Исчезни! Чертово отродье! — хотя и понимал в глубине души, что он не лжёт.
— Думаешь, когда днём нахожусь в тебе, то ничего не делаю? Ты ведь, правда, себя тешишь глупой мыслью? Нет, Август я роюсь в твоей жалкой фашистской памяти. Как звали того котёнка, которого тогда при тебе задушили за нарушение порядка? — меня передёрнуло, «Иван» копнул очень глубоко, в далёкое детство, в ту часть, которую я сам для себя закрыл занавеской безразличия.
— Вас учили не привязываться не к чему, жизнь одного человека ничто перед благом нации, — ребёнок сделал паузу. — Но всё-таки каково это? Видеть смерть впервые?
Мальчик пребывал в восторге, он вывел меня из равновесия! Меня! Немца! Чья мать Гретта Кох, девушка с австрийскими корнями, а, отец Велтен Хофманн коренной немец! Так и быть расскажу кое-что о себе. В начале двадцатых годов наше семейство перебралось в Вену, на родину матери. Родители работали учителями, скопили немало денег на частных уроках. Затем грянул кризис, банк разорился, и вклады вылетели в трубу. Мы вынуждены были голодать, довольствоваться самым малым, что ещё у нас оставалось. За дом набежали огромные проценты. Долги росли как снежный ком. Я вместе с восемью братьями рано познал тяготы нищеты, тогда и пришлось вернуться к родственникам отца под Дрезденом. Вскоре от продолжительной болезни умер отец, а мать сошла с ума от горя и убила младших братьев — Карла и Рихарда, чтобы накормить шестерых других… Родня отреклась от нас, она уже итак имела слишком большое количество малолетних иждивенцев. Во времена массовой безработицы кормить шесть лишних ртов огромное бремя. Нас всех раскидали по разным школам. Оттуда я и попал добровольцем в юнкерскую школу СС, соврав о смерти своих несчастных родителей. Голодать больше не приходилось. Я упомянул только свою арийскую родословную до пятого колена. Скандал «Кровавой Гретты», власти не допустили, такое казалось просто невозможным в Германии, поэтому всё моё прошлое скрылось в омуте воспоминаний и архивов. Помню, как отвечал на вопросы при поступлении, так ясно, как будто это было накануне вечером, а не пятнадцать лет спустя:
— Кем был Гутенберг?
— Великий немецкий изобретатель.
— Хорошо, кто твой любимый писатель?
— Гёте Иоганн Вольфганг.
— Что ты понимаешь под словом схоластика?
— Систематическая средневековая философия, сконцентрированная вокруг университетов и представляющая собой синтез христианского богословия и логики Аристотеля.
— Где расположен город Баку и какую роль играет он в экономике СССР?
— На юге СССР, там есть нефть, основа любой экономики — кровь войны.
— Как ты думаешь, для чего нужны различные виды вооружения?
— Для максимально эффективного использования различных тактик ведения войны в зависимости от местности и обстановки, использование преимуществ от комбинирования всех видов атак и возможности их поэтапного взаимодействия.
Не забуду наши лекции в школе, нас уже тогда поделили на офицеров и тех, кто будет воевать. Всё строилось по следующему принципу:
«Претендент на офицерское звание должен был доказать свое арийское происхождение с 1750 г. (однако очень часто этот процесс подтверждения ограничивался лишь визуальным осмотром кандидата), быть преданным фюреру и верить в его миссию, быть верующим в Бога. Неважно, агностиком или христианином, важен сам факт веры и, по возможности, иметь некоторое образование, предпочтительно среднее».
— Интересно, почему же матушка не зарезала тебя? Скучаешь по маминой стряпне? Она всегда накормит братьями, — я вскочил на ноги, чуть не затушив керосиновую лампу, пять восковых свечей из сорока погасли от лёгкого дуновения. — Наверное, они были вкусными, — со смаком заключил мальчик.
В детстве нас закидывали камнями и называли выродками, его голос был похож на шипение тех малолетних сопляков. Как же было приятно выбивать им зубы и ломать руки! Мне захотелось заставить испытать эту боль «тень», но я не мог! Не смог причинить сколь значимый вред бестелесной злобе в углу комнаты.
— Заткнись! Получи грязная свинья! — выстрелил в угол несколько раз и пробил деревянную стену шалаша насквозь, теперь у меня осталось всего пара патронов.
Я сдерживался почти сорок дней, но нервы разжались спусковым механизмом двустволки:
— Убью! Ты слышишь?! Я нашёл способ убить тебя! Что ты можешь знать о нашей семье, маленький мешок костей?! — дуло ружья смотрело в самый тёмный угол.
Терпеливо замер, как охотник ждущий жертву, но после десяти минут медленно опустил ружьё. Подошёл к погасшим свечам, зажёг их снова, для верности добавил ещё парочку поближе к гостю.
— Мне не нужно знать ничего о семье, чтобы понять, кто ты, — после десятиминутной паузы вдруг проговорил мальчик. — Убей меня как всех, кого ты убил до этого, ты знаешь, что я перед тобой? — но я уже вернул самообладание, коим славился в СС.
— Хочешь, чтобы патроны расстрелял в холостую? Тогда у меня не будет и малейшего шанса избежать мучительной смерти, если что-то пойдёт не по плану? — холодно проговорил я. — Сам знаешь, что тебе не сбежать из деревянной постройки, монастырские свечи горят очень долго. И на одну ночь их хватит с лихвой. Тебе не уйти живым, «Moskowiter». Хотя ты итак мёртв. У тебя ни тела, ни могилы, а сегодня в полночь всё будет кончено…
— С такими лозунгами вы уже вторгались, нисколько не учитесь на своих ошибках? Всё просчитать невозможно, ни тебе, ни твоим высокомерным, тщеславным и одержимыми мировым господством командирам, — по-детски грустно произнёс мальчик.
— Остался всего ничего, чёртов кусок говна! Максимум час и тебе конец! Один час, не больше и не меньше! Один… — рычал я, словно раненый зверь и не договорил, меня бросило в холодный, леденящий душу пот.
— Свечей хватит ровно на одну ночь, — сонно сказал мальчик, — Ведь так Август?! Ведь так?
Меня била нервная дрожь, как пловца, у которого посреди дистанции свело судорогой ногу или хуже того кончился воздух под водой. Понимал, моя партия полностью проиграна. Дуэль подошла к концу.
— Ружьё… Дробь, пробила стену насквозь… Это конец… Как можно допустить такую нелепую ошибку!
— Десять лет страха и отчаяния подходят к концу, моя душа обретёт покой, — с облегчением сказал мальчик. — Но признаю, иногда мне казалось, что ты выдержишь, надо сразу было давить на старые воспоминания. Как жаль, что добраться до них я смог лишь под занавес нашей старой игры в догонялки.
Рот искривился, словно от столбняка в предсмертной улыбке, я онемел. На лбу застыли капельки воды, по лицу градом пошёл пот. Снял фуражку и провёл рукой по мокрым волосам. Сейчас тень в углу начала расти, силуэт мальчика можно увидеть, не особо прибегая к силе воображения. Рост метр тридцать, худощавый, казалось, белобрысый мальчуган смотрел на меня голубыми глазами. Но со стороны любой другой мог увидеть только мерзкую черноту. Сейчас я начал вспоминать его, вспоминать, откуда начались наши беды.
— Я смотрю, ты наконец-то узнал меня? Вспомнил, что сделали «Чёрные Орлы Рейха» с моей семьёй? Посмотри на золотые часы у себя в руке. Забыл, как они к тебе попали? Так я напомню! Двадцать восемь карателей вошли в нашу деревню на рассвете, пока жители спали. Два фашиста на один дом! Мы жили вдвоём с мамой, папа ушёл на фронт. Ты вместе с толстяком Оливером ворвался к нам в дом. Я пытался выбежать в окно, но та свинья успела меня схватить. Представила к горлу нож, моя мама дала золотые часы и просила не трогать меня на немецком языке. Она была простой учительницей в нашей деревне! — тень стала густеть как мазут. — Но вы изверги убили меня и захотели развлечься с ней! У неё не выдержало сердце, когда мне перерезал горло тот курдюк, она упала замертво. Побрезговав касаться мёртвой женщины, вы бросили тела в угол, вышли и подожгли дом. К тому времени горела вся деревня. Вы стёрли так не одну и не две! Вот почему я боюсь огня! Вот почему не могу выбраться из угла деревянной постройки, но сейчас за моей спиной огромная дыра. Свечей у тебя почти не осталось.
Часть свечей успела потухнуть, другие были близки к этому. Ружье упало на пол, я подобрал старое отцовское оружие, представил к подбородку.
— Лучше умереть так, чем достаться врагу! — досчитал мысленно до трёх, но не мог заставить пальцы спустить спасительный курок.
Мальчик потешался надо мной, снова распевая «Августина», невыносимо знать, что твоя жизнь подходит к концу. Переступит мир, где кончается величие, слава, деньги, власть и многое другое. То, чем и кем дорожил, канет в лету не вместе с тобой! Ты отделишься от зыбучего земного ореола навсегда. Ружье выстрелило, потом ещё раз…Стало темно в глазах:
