— Я мёртв?! Это и есть смерть, тогда почему мне не больно?!
— Думаешь, почему остался в живых после выстрелов? Немного контроля и участь самоубийцы тебя миновала, может не благодарить. — мальчик стал говорить спокойным голосом, но лучше бы он срывался на крик.
— Хочу знать, кто меня убьёт, как тебя зовут, красный? На достойных соперников не держу зла и обиды, либо ты, либо тебя, — пробормотал я, но зная, что он меня всё равно услышит.
— Вдруг смогу уболтать до утра? — мелькнула лёгкая надежда в моём сердце.
— Кузнецов Алексей Викторович. Отвечаю не из уважения к тебе, скорее из этикета, — недовольство читалось в нём, но думаю, что в этом ответе было не больше презрения, чем к любому другому из “Чёрных орлов Рейха”, мальчик радовался тому, что всё подошло к концу и он наконец-то воссоединится с семьёй.
— Я всё гадал, почему ты боишься огня и деревянных построек? — нужно не перегибать палку и не провоцировать «тень» раньше времени. — На поверку всё оказалось обыденно и банально, — пытаясь изобразить грусть, сказал я.
— Значит, часы послужили маяком по реке Стикс, проклятый трофей, — у меня остался мой последний козырь, выбора нет, придётся воспользоваться им.
Мой враг не торопился, вокруг стемнело, последний огарок погас минут десять назад, трудно сказать. В темноте время бежит по-другому, пространство комнаты странно переплетается с воображением. Грани добра и зла запутываются т в один прочный узел. В куртке нащупал фальшфейер, затаил дыхание слушая темноту, стук сердца не нарушал тишину. Через минуту почувствовал, как тень мальчика начинает впитываться спорами кожи. Темнота внутри и безликая ночь снаружи — одинаковы по плотности. Глаза застилал и резал чёрный песок. Душа не могла смириться с выселением из тела, собрав волю в кулак, укусил язык до крови, чтобы вызвать приток адреналина. Чувства взвыли, ничего не соображая, щёлкнул зажигалкой около фальшфейера и моментально озарил комнату багряно красным цветом. Сам видеть его не мог, так как повредил хрусталик и временно ослеп, барабанные перепонки лопнули: вибрация крика Алексея, вынужденного покинуть временно моё тело, слилась с моим собственным рёвом.
Одной рукой я держал «фаер» почти догоревший, и потерявший мощь огня Прометея. Другой облокотился на грязный деревянный пол, на который стекала моя кровь, пот и слёзы.
— Понравилось, тварь?!
Это конец, бросил в угол бесполезный предмет.
— Успею помолиться? Да я никогда и не верил в бога, тогда кому причитать? Уж точно не Фюреру! — думал я, не веря в грядущею смерть.
— Скоро ты там отребье? Поторапливайся, выродок, пока я не передумал! — своих слов я уже не слышал, зато в радиусе пары километров не осталось животных, их распугали выстрелы моего ружья.
— Старые друзья встретились, что может быть лучше? — шахматная партия русского вундеркинда переходила в эндшпиль. — Посмотри, сколько воспоминаний, ностальгия берёт и пробирает до костей! Твоих костей…
Вокруг меня стояли дымчатые фигуры бывших сослуживцев: Адлер, Фридрих, Карл, Энн, Оливер, Ганс, Волф, Бруно, Герард, Дирк, Лоренц, Вернер, Рудольф, Фритц, Стефан, Ханк, Юрген, Хролф, Вилхем, Сик, Руди, Отто, Адольф, Гантер, Арнольд, Бенедикт. Значит, пришли на мои похороны? Свиньи хотят лично меня похоронить?! Последним «Орлом» среди предательского воронья был я… Август Хофманн.
Меня взяли под руки Сик и Вернер, остальные выстроились в две колонны. Командир нашего взвода стоял в конце коридора. Я ничего не видел, но перепутать ауру «взводного» не мог. Адольф стремился во всём подражать вождю и гордо произносил броское имя. Человек, буквально сделанный из стали и увешанный двумя железными крестами. Ждал в конце пути. Глаза мои слепы, но чёрные огни видны и слепцу.
Первый человек в колонне слева был Ганс:
— Вижу, ты ослеп, но не полностью, так узнай каково на самом деле лишиться реального мира и видеть ночь вечно, — молчаливый сержант после смерти стал красноречив. — Сделаю тебе одолжение, щуришься в темноте? Так давай расширю глаза? Смотри, помнишь нож с рукояткой чёрного орла? Красавец верно?
— Отпустите! Сик! Вернер! Я вас предупреждал! Вы сами виноваты, что не поверили мне! — кричал я каким-то не своим голосом.
Фразы рассердили бывших карателей, задели по живому мертвечину. Сзади подошёл Вилхем, сделал захват головы локтевым сгибом. Лоренц, мелкий сукин сын, пырнул меня ножом в бок и отбежал назад в строй.
— Не переживай лезвие заточено хорошо, — без жалости вонзил клинок под самое веко, сволочь не удосужилась опустить его и теперь потешалась тем, что делал «монгольский» надрез.
На помощь Вилхему пришли Гантер и тот же Лоренц. Мои беспомощные попытки вырваться, веселили весь призрачный взвод, Адольф откровенно скучал и ждал своей очереди с большим нетерпением. Ганс не удалял глазное яблоко, а ковырялся в нём как неумелый хирург, дрожащими руками. Дрожащими от удовольствия руками.
— Смена в очереди, — крикнул Ганс, следующим был Юрген, мою шею отпустили.
Юрген по прозвищу «молчун» пугал меня не меньше остальных. Сам видел, как тот вставал перед жертвой и начинал вязать удавку. Неторопливо, насвистывал любимую оперную мелодию Рихарда Вагнера из «Валькирия», а точнее третье действия из него «драму отца и дочери, ослушавшейся его, Вотана и Валькирии Брунгильды». Заходил за спину жертве и продолжая насвистывать, честно признаться, такая казнь мне поначалу казалось оригинальной и веселой. Я смотрел, как потеет и молиться люди. Петля опускается на шею, и жертва готова умереть, но Юрген, как ни в чём не бывало, продолжает музицировать, у десятерых повешенных отказывало сердце.
— Можешь не петь, я знаю твой трюк молчун! — открыл рот, и в него тут же забежала кровь, меня разрыв сердца не ждал.
Накинув удавку, музыкант принялся душить. Смех, до меня доносился поросячьим визгом. Удар ножа привёл в чувства. Передо мной находился Рудольф — мясник, он получал удовольствие, когда снимал кожу с живота. Евреем вырезал звезду Давида, полякам квадрат, а русским звезду Соломона. Перед тем как начать пытки тот любил отрезать язык, чтобы усилить жертве предел чувствительности и порог боли. «Руди» не любил слушать криков, молитв и просьб о пощаде. «Пыточная машина», как мы окрестили его между собой.
Не успел опомниться, как мой язык упал на пол, изо рта брызнула кровь, от рези в голову ударил адреналин. Рот открыт, на губах молчаливый ужас, харканье кровью из глотки и смех. Чудовищный смех, впервые очутился на месте жертвы и осознал, что испытывали враги Рейха. Беспомощность, боль и бессилие вот три «Б» которые всегда стояли во главе наших действий. С помощью них мы добились покорности и утвердились у власти над другими народами. Терял плоть, кровь бездонно капала на пол, части тела стали подобны кускам полуживой плоти... Я не умирал, меня хватило на всех «чёрных стервятников». Страх пропал, живой труп ей богу. Одному богу известно, чего мне стоило перенести проход сквозь строй, стальные жала сыпались повсюду, дым закупоривал раны моментально, не давая мне умереть от потери крови. Изорванный от ножа рот скривился в улыбке.
— Торопитесь, свиньи! — скоро рассвет, по лицу офицера скользнула звериная улыбка. — Взвод стройся, заряжай, готовься… пли!
Каждый день был праздник,
А теперь? Чума, чума!
Только большой праздник мёртвых,
Это конец.
Августин, Августин,
Ложись в могилу!
Ох, милый Августин,
Всё пропало!
Глава 9 Здравствуй, Америка!
Американский бизнес почувствовал, что использование собственных «тюремных рабов» — «золотая жила». Соответственно, крупнейшие корпорации США стали вникать в то, как формируется контингент заключенных в американских тюрьмах и делать все возможное для того, чтобы этих заключенных было как можно больше. Полагаем, что именно экономические интересы бизнеса способствовали тому, что число заключенных в США стало быстро расти
«Частный наем заключенных провоцирует стремление сажать людей в тюрьму. Тюрьмы зависят от дохода. Корпоративные держатели акций, которые делают деньги на труде заключенных, лоббируют приговоры к более длительным срокам, чтобы обеспечить себя рабочей силой. Система кормит сама себя», говорится в исследовании Прогрессивной Лейбористской партии, которая считает тюремную систему «подражанием нацистской Германии в том, что касается принудительного рабского труда и концентрационных лагерей».»
Вики Пелаэс
Тюрьма имени Манхолла, Сан-Палас, 1973
— Скорей бы приехал этот старый хрен, — мужчина затянулся и выпустил из себя клубы никотина.
— Успокойся, Майк. Ну, походит он по тюрьме. Договор всё равно продлят. Сам знаешь у меня у самого кредит.
Хью смотрел в сторону пустыни вцепившись правой рукой в колючею проволоку. Странно, что не пустили ток, по правде говоря, бежать означало попасть в объятия смерти. Часы растворяют человека будто песчинку, сила и необузданность природы впечатляли. Расти всю жизнь в городе, а потом оказаться у чёрта на рогах — это так по-американски.
— У нас в отделе поговаривают, что Санни бежал от нацистов в Америку вместе с другими учёными. Он был важной шишкой. Руководил Аненербе, — Майкл Фокс слабо верил слухам.
— Аненербе.
— Точно!
— Я слышал, что руководитель вёл проект в довоенные годы.
— Вовремя успел сбежать, — усмешка скользнула по шарообразному лицу толстяка. — Мне он видится толстой крысой, успевший сбежать через потайную нору в поисках новых объедков. Такие всегда ищут кусок пожирней. Бегут туда, где могут поживиться.
